Сводки погоды: голоса из Синьцзяна. Нерассказанные истории китайского ГУЛАГа

1 октября 2019 года |Выпуск сто двадцать седьмой
Бен Мок
Иллюстрации Даники Новгородоф

Мы встречались в кафе и пустых офисах. Молодая жена впервые рассказала о своем пропавшем муже. Племянник потерял тетю. Многие матери потеряли многих сыновей. Некоторые никогда раньше не делились своей историей с незнакомцем. Они сидели на скамейках и в коридорах, ожидая своей очереди для рассказа. Некоторые из них покидали свои деревни до рассвета, чтобы приехать в город на автомобиле – за рулем или пассажиром. Закончив, они вставали и отправлялись домой.

Один мужчина принес потрепанную красно-золотистую китайскую регистрационную книжку, принадлежавшую его покойному отцу, который выглядывал из-под внушительной меховой шапки на удостоверяющей личность фотографии. Другой мужчина привел с собой двух сыновей. Приехала женщина с именами ее четырнадцати пропавших внуков. Некоторые приносили с собой свидетельства о рождении и браке, документы о передаче права собственности, письма, семейные фотографии, петиции или копии конвенций ООН. Другие прибывали с пустыми руками.

Они приходили, чтобы рассказать истории своих близких, которые входят в число примерно от восьмисот тысяч до двух миллионов человек, предположительно содержащихся в концентрационных лагерях в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая. Некоторые из них сами являются бывшими заключенными, жертвами самого масштабного массового интернирования в новейшей истории.

Синьцзян является крупнейшим и самым многообразным административным районом Китая. Он больше по площади, чем любая страна Европы, за исключением России. Если бы он сам был страной, Синьцзян был бы восемнадцатым по площади территории в мире, с населением около двадцати четырех миллионов человек – примерно таким же, как у Австралии. Его иногда называют мусульманским рубежом Китая. На протяжении многих веков Синьцзян был домом для различных тюркских культур и этнических групп, в том числе уйгуров, которых в регионе насчитывается более двенадцати миллионов человек, наряду с более чем миллионом представителей традиционно кочевых народов, таких как казахи, монголы и киргизы.

В 1940-х годах Синьцзян в течение короткого времени был местом спонсируемой Советским Союзом Восточно-Туркестанской Республики, и среди небольшого меньшинства в регионе долгое время сохранялось стремление к независимости. После роста уровня насилия и увеличения числа нападений террористов-смертников, предположительно совершенных уйгурскими сепаратистами, в 2014 году Китай начал проводить Кампанию жёсткого удара, направленную против “трех зол” – терроризма, сепаратизма и экстремизма. Была объявлена Народная война с террором, которая вскоре переросла в войну против всех форм ислама и практически всех аспектов идентичности меньшинств, включая язык, одежду и семейные узы. За последние пять лет власти Синьцзяна создали самое совершенное полицейское государство в мире. Это закрытая зона с высокотехнологичным наблюдением, блокпостами и контрольно-пропускными пунктами, обязательным сбором биометрических данных, принудительным трудом и политической индоктринацией миллионов тюркоязычных мусульман.

Китайские должностные лица первоначально отрицали существование массовых лагерей для интернированных в Синьцзяне. С 2018 года чиновники называют их профессионально-техническими и образовательными центрами для “преступников, причастных к мелким правонарушениям”. Но просочившиеся в печать документы свидетельствуют о том, что жители региона подвергаются массовым задержаниям на основании их этнического происхождения, религиозной практики и любой истории поездок за границу. Согласно одному внутреннему докладу Департамента сельского хозяйства Синьцзяна, кампания была настолько тщательной, что “в домах остались только пожилые люди, слабые женщины и дети”.

В Синьцзяне не допускается независимый мониторинг. Спонсируемые государством поездки журналистов и эмиссаров зарубежных правительств тщательно срежиссированы. Регион превратился в “черный ящик”, из которого и в который поступает мало достоверной информации, кроме как по необычным каналам: через спутниковые фотографии, тайные трансграничные контакты между членами семьи и от нескольких бывших заключенных, бежавших из Китая. Зарубежные корреспонденты, которые посещают Синьцзян, подвергаются пристальному наблюдению и сообщают о травле, нападениях и даже похищении властями.

В 2018 году я начал ездить в Казахстан для взятия интервью у родственников жителей Синьцзяна, которые были заключены в тюрьму или исчезли. Я также беседовал с бывшими заключенными, которые описывали свой собственный опыт. Большинство из них перебрались из Китая в Казахстан за несколько недель, месяцев и лет до нашей встречи, либо подав заявление на получение вида на жительство и гражданства, либо сбежав через границу. Результатом этих интервью является устная история жизни в современном Синьцзяне. Насколько мне известно, это первый документ такого рода.

Эти рассказы были записаны в Алматы, крупнейшем городе Казахстана, в сотрудничестве с добровольческой правозащитной организацией “Атажурт”. Весной 2019 года Правительство Казахстана запретило деятельность “Атажурта” в рамках подавления публичной критики Китая; лидер организации, Серикжан Билаш, был арестован в марте и помещен под домашний арест. Тем не менее, лица, давшие эти интервью, предпочли использовать свои собственные имена и имена своих родственников, несмотря на риск осуждения в Казахстане и репрессий в отношении членов семьи, всё еще находящихся в Китае. Этим они надеются оказать давление на Правительство КНР, с тем чтобы оно пересмотрело свою политику массовых задержаний в Синьцзяне.

Бен Мок

KAZ:

Бұл әңгімелер Қазақстанның ең ірі қаласы Алматыда, “Атажұрт” атты еріктілерден құрылған құқық қорғаушы ұйыммен бірлестікте жазып алынды. 2019 жылдың көктемінде Қазақстан Үкіметі (билігі) “Атажұрттың”

ВВЕДЕНИЕ

У нас в Китае такой идеи нет.

—Чжан Вэй, Генеральный консул Китая в Казахстане, в ответ на репортаж CNN о массовых лагерях для интернированных в Синьцзяне, 7 февраля 2018 года

Мы пытаемся перевоспитать большинство из них, пытаемся превратить их в нормальных людей, которые могут вернуться к нормальной жизни.

—Цуй Тянькай, Посол Китая в США, 28 ноября 2018 года

Некоторые международные голоса говорят, что в Синьцзяне есть концентрационные и перевоспитательные лагеря. Такого рода утверждения являются полностью сфабрикованной ложью и чрезвычайно абсурдны.

—Шохрат Закир, Губернатор Синьцзяна, 12 марта 2019 год

Ситуация там абсолютно стабильная и хорошая.

—Чжан Сяо, Посол Китая в Казахстане, 28 мая 2019 года

Если я вернусь в Китай, моя дочь будет освобождена 

На голове у Кулжабека – синяя тюбетейка, расшитая золотыми завитушками. Под ней – лицо обеспокоенного отца.

Когда мою дочь арестовали, моя племянница попросила меня не звонить ей. Я сама позвоню вам, сказала она. Я жил здесь, в Казахстане. Моя племянница жила в деревне, где это случилось, – в той самой деревне, откуда я родом, в Китае. В течение нескольких дней она информировала меня по телефону. Сначала она сказала, что полиция только проверяет документы Сауле. Я все еще надеялся, что с моей дочерью все будет хорошо, даже в тюрьме. На третий день ее отвезли в лагерь. Моя племянница сопровождала ее туда. Это единственная причина, по которой я даже знаю, что с ней случилось.

Видите ли, когда я жил в Китае, я работал в мечети Ойман Булак. Вначале я был муэдзином. Я призывал верующих к молитве пять раз в день. В течение следующих восьми лет я прошел путь до ранга имама. Само государство послало меня на обучение! Это то, что делает все это таким невероятным. Это была официальная должность. Я был членом официальной Исламской ассоциации Китая. Власти сказали, что мы можем практиковать ислам, и сначала мы могли это делать. Но в апреле 2017 года ситуация изменилась. Они начали отправлять имамов в лагеря. Затем они начали отправлять в лагеря тех, кто проповедовал ислам. Затем – всех, кто хоть что-то знал о Коране. Наконец, они начали арестовывать людей только за то, что у них дома был Коран, или даже за то, что они молились.

Когда стало ясно, что меня задержат, я решил бежать и присоединиться к дочери в Казахстане. До этого момента я всегда делал то, что мне приказывали. Вы получаете много приказов, будучи имамом в Синьцзяне! Я принимал участие в политических занятиях всякий раз, когда меня просили об этом, иногда по несколько недель подряд. Я всегда подчинялся. Но на этот раз я был в панике. Я оставил свое имущество, свой дом, своих овец и крупный рогатый скот. Единственное, о чем я думал, – что нужно нанять сторожа, который бы присматривал за моим скотом.

Когда я добрался до Казахстана, мне позвонил сторож, которого я нанял. Местная полиция ворвалась в мой дом. Они искали запрещенные книги, сказал он. Они не нашли ни одной. Все мои книги были проштампованы правительственной печатью одобрения. Но звонок подтвердил мои опасения. Они действительно пришли за мной.

Моя дочь недавно окончила учебное заведение и нашла свою первую работу в корпоративной фирме, совместном китайско-казахстанском предприятии. Работа включала ее поездки между Казахстаном и Китаем. У нее был китайский паспорт и казахстанская виза. Нам и в голову не приходило, что с ней может что-то случиться.

Некоторое время племянница держала меня в курсе событий. Даже тогда мы не осмеливались открыто говорить о Сауле. С помощью шифра племянница сказала мне, что моя дочь работает в рамках лагерной системы, возможно, в качестве учителя. Но я потерял контакт со своей племянницей. Прошло три или четыре месяца с тех пор, как мы разговаривали последний раз.

После нескольких месяцев без новостей я недавно получил письмо от коллеги моей дочери. Их фирма обеспокоилась ее делом. Им удалось отправить коллегу в лагерь для беседы с ней. Как сообщается в письме, моя дочь рассказала коллеге, что она чувствует себя так, будто ей полностью промыли мозги. Она сказала, что ощущает, словно родилась в этом месте, словно провела всю свою жизнь в лагере. По словам дочери, она почти не помнит свою семью. Письмо коллеги было отправлено мне здесь, в Казахстане, и оно содержало еще одну новую порцию информации: если я вернусь в Китай, моя дочь будет освобождена.

Почему я их интересую? Я слышал, что каждая деревня должна выполнить квоту, определяющую, сколько людей направляется в каждый политический лагерь. Большинство людей попадают в лагеря за религиозные знания или за то, что у них есть родственники в Казахстане. Я подпадаю под обе категории. Я полагаю, что был бы полезен для выполнения этих квот. И мало того, что я был имамом, я еще и просрочил свою визу на год. Я должен был вернуться в Китай через месяц после того, как приехал в Казахстан. Я нарушил условия моей визы. Если я вернусь, меня будут судить. Когда фирма моей дочери осведомилась в лагере, почему она находится под стражей, был получен следующий ответ: дело не в ней, а в ее отце.

—Кулжабек Нурдангазылулы, 46 лет (Сауле Кулжабеккызы, дочь)

Интервью взято в августе 2018 года

Потом я спрашиваю: как погода?

Магира – старшая из троих детей. Ее мать умерла за месяц до того, как семья эмигрировала в Казахстан. Ее отец позже женился во второй раз, но мачеха боится искать его. Эта задача падает на плечи Магиры.

У нас ничего не осталось в Китае. Мы отказались от нашей земли, наших животных, всего, чтобы приехать в Казахстан. Мы приехали легально в 1992 году, благодаря миграционному законодательству, принятому после распада Советского Союза. Мне было десять лет. Со временем я получила гражданство Казахстана, как и вся моя семья, за одним исключением. Мой отец оставался гражданином Китая, что требовалось для получения пенсии.

В 2000 году мой отец заболел. Здесь не смогли диагностировать его болезнь. Врачи даже сказали, что он скоро умрет, что это безнадежно, и выписали его из больницы. Но он отправился в больницу в Кульдже (КНР), и через три дня ему поставили диагноз. Он лечился там в течение месяца. Он выздоровел. После этого он приезжал в Китай дважды в год, весной и осенью, для продолжения лечения. Он чувствовал, что это помогает ему выжить. Каждый год он тратил на эти процедуры всю свою пенсию.

В последний раз он пересек границу 22 октября 2017 года. Через неделю он позвонил мне. “У меня отобрали паспорт, – сказал он. – Пожалуйста, не звони. Я сам тебе позвоню”. Тогда он сказал, что власти пообещали вернуть ему документы через неделю или две, но они этого не сделали. Тем не менее, он звонил каждый месяц, чтобы сообщать нам новости. Потом, в марте, он сломал ногу. Он стал калекой. Он все еще не мог добиться ответа от местной полиции. Мы не могли открыто говорить по телефону. “Давайте не будем обсуждать это”, – сказал он. Мы умоляли его: “Почему бы тебе не сказать им, что ты больше не хочешь получать пенсию? Скажи им, что ты просто хочешь вернуться домой”. Он просил не говорить на эту тему по телефону.

Сейчас он живет в доме своего брата в Шегирбулаке. Там трудная ситуация со строгим режимом безопасности, и его нога не поправляется. Очень трудно общаться – мы беспокоимся о том, что всё прослушивается. Мы не можем говорить с ним напрямую. Я звоню сестре моего двоюродного брата в Урумчи через платформу WeChat. Она звонит своим родителям. Они разговаривают с отцом. Так он передает нам новости. Уже почти год мы не слышали его голоса. С ней общаться легче, и можно звонить чаще, потому что Урумчи – более либеральный город.

Однако на всякий случай мы всегда используем шифр, разговаривая друг с другом. Я могу спросить сестру моего кузена: есть ли у вас какие-нибудь новости? Имея в виду моего отца. Потом я спрашиваю: как погода? Так я спрашиваю о состоянии моего отца. Если погода спокойная и хорошая, то и с ним всё в порядке. Если холодно или жарко, ветрено или дождливо, его состояние оставляет желать лучшего. Мы осторожны. Мы никогда не произносим слово Китай. Мы никогда не говорим: Аллах каласа1. Мы не используем никаких религиозных фраз. Но мы можем сообщать о событиях, используя этот шифр. Мы все так разговариваем с нашими родственниками в Китае. Все знают об этом. Например, я знаю, что мой отец обратился в полицию два месяца назад. Он сказал им, что ему нужно подлечить ногу. Ему нужно было получить обратно паспорт. Они не смогли ему помочь. Его отослали прочь.

На прошлой неделе сестра моего кузена приехала в Шегирбулак на свадьбу друга. В то время как она была там, она связалась с нами видеозвонком по WeChat. Это был первый раз, когда мы увидели отца с тех пор, как он уехал в Китай в прошлом году. Я сделала скриншот. Посмотрите, как он стар. Видите эти костыли, прислоненные к стене? Он не может без них ходить. Состояние его ноги ухудшилось. Я хочу, чтобы он посетил консульство в Урумчи, но он не может ходить. Никто ему не поможет. Каждый в деревне сам за себя. Люди боятся. Если вы поможете человеку со связями с Казахстаном, вы можете попасть в беду. Так что ничего не происходит. Я разговаривала с сестрой моего кузена буквально на днях. Последнее сообщение звучало так: ни новостей, ни перемены погоды – всё спокойно.

—Магира Токтар, 36 лет (Токтар Санасбек, отец)

Интервью взято в августе 2018 года 

Лагерь находился где-то в горной местности

Жаркынбек провел в лагере восемь месяцев. Его побег, похоже, до сих пор удивляет его. “Я думал, что они будут вечно дразнить меня моей свободой”, – говорит он.

Лагерь находился где-то в горной местности. Мы выехали в фургоне без окон с металлической решеткой внутри. Мне ничего не было видно. До этого, в полицейском участке, меня подвергли медицинскому осмотру. У меня взяли образец крови. Я не мог понять, в чем заключался мой приговор – что я сделал не так.

Я родился в Кульдже в 1987 году. Я приехал в Казахстан, когда мне было двадцать четыре года. В следующем году я женился на местной девушке. В течение пяти лет я работал поваром линии раздачи в кафе. У меня был вид на жительство, но срок действия моего китайского паспорта истекал, поэтому я пошел в консульство. Они сказали мне, что я должен вернуться в Китай, чтобы заменить его. Я пересек границу в январе 2017 года. На КПП в Хоргосе меня задержали. У меня забрали все мои документы и сумки. Они допросили меня, проверили мой телефон. Вы знаете, сказали они мне, что платформа WhatsApp запрещена в Китае. В какой-то момент они спросили о моей религии, и я сказал им, что молюсь пять раз в день. Я сказал им, что я практикующий мусульманин.

Они отвезли меня в Кульджу. Там полиция снова допросила меня. Те же вопросы, но на этот раз меня били. Вы были в мусульманском государстве, сказали они. Почему вы не приняли его гражданство? Почему вы здесь? Избив меня, они принесли мне листок бумаги на подпись и поставили на нем отпечаток моего большого пальца. Затем они отвезли меня в лагерь.

В лагере они забрали нашу одежду. Нам дали лагерную форму и сделали укол, который, по их словам, должен был защитить нас от гриппа и СПИДа. Не знаю, правда ли это, но несколько дней было больно.

Меня отвели в комнату с камерой наблюдения и двенадцатью или пятнадцатью низкими кроватями. В углу был туалет. В течение восьми месяцев я жил в этом лагере, хотя не всегда в этой комнате. Нас перемещали из комнаты в комнату примерно раз в месяц, казалось бы, произвольно. Все комнаты были похожи на первую. Я начал понимать, что это огромное здание – оно казалось бесконечным. Раз в неделю нас заставляли чистить какую-нибудь его часть, мыть и подметать. Так я узнал, что вокруг всего здания стоит высокий забор, и что на каждом углу прикреплена камера.

Там действовали строгие правила. Это не ваш дом, говорили нам охранники. Не смейтесь и не шутите, не плачьте, не разговаривайте друг с другом. Не собирайтесь в группы. Охранники были самого разного происхождения. Были охранники из числа казахов и уйгуров, но избивали нас китайские охранники. Они говорили мне то же самое, что и полиция. Вы были в чужой стране, говорили они. Ваша идеология неверна.

У нас были уроки китайского языка. Мы выучили гимн КНР и другие официальные песни. Мы изучили политику Си Цзиньпина. Я не мог говорить по-китайски и не уверен, что чему-то научился на занятиях. Если их цель состояла в том, чтобы научить нас китайскому языку, то почему в лагере было так много стариков? Как они могли выучить китайский? Из этих уроков я понял, что они просто хотели стереть нас как нацию, стереть нашу идентичность, превратить нас в китайцев.

Было холодно. Все время было холодно. Из-за этого у меня сейчас проблемы со здоровьем. Меня не раз наказывали. На вторую ночь в лагере я выключил свет в комнате, чтобы мы могли поспать. Выключать свет было запрещено даже ночью, но я этого не знал. И вот посреди ночи они ворвались в комнату. Я признался, что именно я выключил свет. Заключённым нельзя выключать свет, сказали они. Разве вы не знаете правил? И они избили меня деревянными дубинками, нанеся пять или шесть ударов по спине. Вы могли быть наказаны за что угодно: за то, что едите слишком медленно, за то, что слишком много времени проводите на унитазе. Они били нас. Они кричали на нас. Поэтому мы всегда держали головы опущенными.

Так как мы не могли разговаривать друг с другом, мы обменивались записками в классе. Так я познакомился на занятиях с пятью другими заключёнными, которые были выходцами из Казахстана. Мы стали хорошими друзьями. Как и я, они были задержаны за то, что загрузили приложение WhatsApp, или еще за то, что имели так называемое двойное гражданство Китая и Казахстана. Я понятия не имею, что случилось с ними.

Я старался хорошо вести себя в лагере. Я понимал, что, поскольку у меня есть родственники в Казахстане, я, скорее всего, выберусь на свободу раньше. Я видел, как это происходило с другими. Когда я был в лагере, хотя я этого не знал, моя жена жаловалась. Я не думаю, что они выпустили бы меня из лагеря без этих жалоб. Она предавала огласке мое дело, и в августе, после восьми месяцев пребывания в лагере, меня отпустили к родителям.

Полиция отвезла меня к их дому около полуночи. Рано утром следующего дня пришли чиновники. “Не выходите на улицу, – сказали они, – и не показывайтесь нам на глаза с телефоном в руках. У вас нет документов, поэтому вы не можете выходить из дома”. У властей на всё имелось обоснование. Они никогда не признавали свою вину и отрицали, что сами принимают решения. Всё всегда было связано с каким-то правилом.

Все это время моя жена работала в стремлении предать мое дело широкой огласке. Однажды ко мне пришли полицейские и сказали: “Оказывается, у вас есть жена в Казахстане. Она жалуется. Мы дадим вам возможность пообщаться через приложение WeChat”. И вот так запросто они позволили нам поговорить по телефону. Конечно, мы плакали, увидев друг друга. Оказалось, что моя жена подавала бесконечные жалобы и ходатайства, пока я был в лагере, и загружала видео на YouTube. Полицейские попросили меня сказать жене, чтобы она перестала жаловаться. Они хотели, чтобы я убедил свою жену приехать в Китай с нашим сыном. Я предложил им просто отпустить меня. Вы гражданин Китая, сказали они, и вам следует остаться здесь. Я ответил, что у меня жена и сын в Казахстане. Это не наше дело, ответили они.

Чиновники присутствовали в комнате в течение всей беседы, поэтому я делал так, как они говорили. Я сказал ей, чтобы она прекратила жаловаться, и предложил ей приехать в Китай. Но она отказалась. “Я не остановлюсь, – сказала она, – даже если тебя снова посадят в тюрьму. Я не остановлюсь, пока ты не вернешься домой”. Полицейские записали всю мою информацию, а через три дня позвонили и сказали, что разрешат мне вернуться в Казахстан. Они обещали выслать мой паспорт, если я поклянусь не рассказывать никому в Казахстане о лагерях. Они заставили меня подписать обязательство не разглашать никакой информации о “внутренних событиях” в Китае и вернуться в Китай после того, как я навещу жену и сына. Мне пришлось подписать его, чтобы получить паспорт, но они все равно не дали его мне. Ваш паспорт готов, сказали они, но ваша жена не перестаёт жаловаться! Разве вы не сказали ей, что мы собираемся отправить вас обратно? Каждый шаг давался с огромным трудом.

Даже когда я, наконец, получил свой паспорт и даже билет на самолет, который купила моя жена, я все равно не мог уехать. Я отправился в Урумчи. В полночь я был в аэропорту, готовый к посадке. Когда я уже собирался сесть в самолет, меня остановили: “У нас есть уведомление о том, что ваша местная полиция не разрешила вам выезд из страны”. Они позвонили в местную полицию, которая сказала, что я забыл подписать какую-то форму. Я бросил свой паспорт сотруднику авиакомпании. Я бросил все свои документы на стол. “У меня есть виза, – сказал я. – У меня есть паспорт. Почему вы не отпускаете меня?”

Я был вынужден вернуться в свою деревню. Я позвонил жене, и она начала новую кампанию. Она связалась с посольством. Через пятнадцать минут после ее звонка мне позвонили из местной полиции. Они снова вернули мне паспорт и сказали, что я смогу уехать, если скажу им, когда я планирую покинуть страну. Я взял свой паспорт, но ничего не сказал им. Вместо этого я отправился прямо в Хоргос. Когда я добрался до Хоргоса, мне позвонили на мобильный телефон. Это был полицейский из моей деревни, спросивший, где я. Я ответил, что нахожусь у моего племянника. Он сказал, что немедленно приедет ко мне. Я уже был на границе, внутри зоны свободной торговли. Я сел на последний микроавтобус дня, отправлявшийся на казахскую сторону границы. Пограничники спросили, куда я направляюсь. В Казахстан, сказал я. Получили ли вы разрешение от полиции? Да, сказал я и затаил дыхание. Как только я пересек границу, я взял SIM-карту из своего телефона и выбросил ее. Я купил новую SIM-карту и позвонил жене. Я здесь, сказал я.

И теперь я дома, но мое здоровье – проще говоря, у меня нет здоровья. За последние пять месяцев я очень устал. Все время чувствую усталость. Я теряю память. Иногда я ничего не могу вспомнить, и – скажу откровенно – я импотент. Я пошел к врачу, и они нашли микробы в моей крови.

На протяжении всего моего содержания под стражей я старался набраться терпения. Я говорил себе, что все происходящее—это испытание, и я должен его выдержать. Когда я оглянулся вокруг лагеря, посмотрев на моих братьев-мусульман, на моих братьев из числа казахов, уйгуров и дунган, я увидел, что это была попытка разделить нас и уничтожить нашу идентичность: инструмент китаизации. Я не думаю, что они когда-либо планировали отпустить меня.

Жаркынбек Отан, 32 года

Интервью взято в мае 2019 года

С потерей близкого человека внутри Синьцзяна, как представляется, могут с одинаковой вероятностью столкнуться мужчины и женщины, молодые и пожилые, фермеры и пенсионеры, художники и учителя. В возрасте 79 лет бывший пастух Абылай Мамыржан является самым старым эмигрантом из Синьцзяна, с которым я встречался. Самому младшему, Акжолу Рахману, шестнадцать лет. Он пытается найти своего отца, Рахмана Рахимбая, пенсионера и бывшего учителя средней школы, которого приговорили к девяти месяцам в “лагере политической учебы” и который исчез в Китае после его освобождения.

Акжол одет в новую фланелевую рубашку, а его волосы подстрижены. Он в десятом классе и застенчив, но решителен. “Мы не можем получать никаких новостей напрямую, – говорит он. – Никто из наших родственников не остался в Китае. Так в каком доме он живет? Как он?”

Мы верили тому, что говорили нам чиновники

На фотографиях – моя семья. Моя жена и трое наших детей. Прошло уже два с половиной года.

Вот наша дочь Ульнур. Ей тринадцать лет. Насколько я помню, она любит рисовать. Она хорошо рисовала в школе.

Это моя дочь Гульнур, 2008 года рождения. У нее были способности к математике. Я помню, что когда она была во втором классе, она легко решала уравнения без калькулятора. Они были дружными сестрами, эти двое. Они ладили.

Их брат, Ернур, родился в 2010 году. Ему было семь лет, когда он уехал с матерью в Китай. Он уже пошел в школу.

В 2014 году мы втроем приехали в Казахстан: я, моя молодая жена и наш младший ребенок, наш сын. У моих двух дочерей не было паспортов. Паспорта обычно не выдаются детям школьного возраста там, где мы жили. Их получение – долгий процесс. Наши дочери оставались с родителями моей жены, пока мы договаривались о том, чтобы привезти их в Казахстан. Мы часто навещали их в Китае. Моя жена сохранила свое китайское гражданство, чтобы ей было легко работать над организацией выезда наших дочерей.

Власти позвонили родителям моей жены в феврале 2017 года и попросили их сообщить нам, что теперь мы можем подать заявление на получение паспортов наших дочерей. Моя жена уехала в Китай с нашим сыном. Наши дочери действительно получили паспорта. Но власти забрали их почти сразу же после того, как они были выданы. А еще они забрали паспорта моей жены и моего сына. Мы проверим ваши документы, сказали они. Через неделю мы вернем их вам. Может быть, ей следовало уехать тогда, со всеми нашими детьми, никому не сказав, в те первые пять дней, когда у них еще были документы. Но мы верили тому, что говорили нам чиновники.

В последующие дни моя жена трижды ходила в полицейский участок. Во время ее третьего визита они отчитали ее. Если вы приедете еще раз, сказали полицейские, мы отправим вас на политическую учебу. Теперь, даже если я прошу ее пойти туда, она отказывается. Прошло уже два с половиной года. Они живут с моими родителями. Моя старшая дочь Ульнур там больше не живет. Власти отправили ее в школу-интернат. Они делают это по всему региону, чтобы распределить учащихся из числа меньшинств среди многих школ. Там, где живут мои родители, слишком много казахов. Ульнур приезжает домой только по выходным. Даже если она болеет в течение недели, она не может приехать домой; она не может никому позвонить. Осенью то же самое произойдет с Гульнур. Ее отвезут куда-нибудь в интернат.

Что касается моей жены, то ее назначили охранником в банке. Они обучили ее и выдали ей форму. Других подробностей их жизни я не знаю. Моя жена не рассказывает. Скорее всего, она боится. Она даже не говорит мне, сколько зарабатывает. Вероятно, она работает бесплатно. Она сохранила свое китайское гражданство только для того, чтобы помочь нашим дочерям. Мы никогда не думали, что будет невозможно уехать.

—Оралбек Кали, 35 лет (Гульзира Рамазан, жена; Ульнур Оралбек, дочь; Гульнур Оралбек, дочь; и Ернур Оралбек, сын)

Интервью взято в мае 2019 года

Она не читала намаз

Шалкар не был в Китае с тех пор, как его родители перевезли его через границу в 2003 году. Но там живут многие из его родственников. Он показывает мне обращения, которые он направил в Европейский суд по правам человека и Министерство иностранных дел Казахстана. Ничего не принесло успеха.

Слова “сестра” и “тетя” переводятся на казахский язык одним и тем же словом. На самом деле, моя тетя мне как сестра. Нас разделяет по возрасту лишь несколько лет. Мы привыкли звонить друг другу по телефону каждый месяц, просто чтобы сказать “привет”.

В 2017 году власти КНР начали забирать уйгуров и казахов из их деревень. Я не знаю, почему. Моя тетя провела три месяца в лагере. Через три месяца ее перевели в тюрьму. В то время об этом никто не знал. Всего несколько месяцев назад я услышал от одного из наших родственников, что ей был вынесен обвинительный приговор. Без какой-либо причины, без какой-либо вины. В январе этого года я начал подавать ходатайства и жалобы здесь, в Казахстане. Я давал интервью и выкладывал видео в интернете. В следующем месяце ее мужу позвонили местные власти. Они сказали, что ему необходимо связаться со мной, с тем чтобы я больше не жаловался.

В то время ее муж даже не знал о том, что случилось с его женой. Он не имел никакого представления. Когда ему позвонили, он узнал, что ее держат в женской тюрьме в Кульдже. Она была приговорена к тринадцати годам лишения свободы.

Я не знаю, почему она была приговорена. Я слышал, что это было по религиозным причинам, так что, вероятно, она в какой-то момент посетила имама. Но она не была набожной мусульманкой. Она не читала намаз2. И ее муж не был отправлен в лагерь. Я не знаю, почему. Его оставили в покое, чтобы он мог заботиться о своей дочери – возможно, такова причина. Но почему ее лишили свободы? Моя тетя работала домохозяйкой. Она не имела никакого образования. Она была просто обычным человеком.

—Шалкар Бакыт, 27 лет (Гульзия Нурбек, тетя)

Интервью взято в мае 2019 года

Только тогда мы начали жить достойно

Одна стена в офисе организации “Атажурт” увешана фотографиями людей, пропавших без вести: это сотни лиц, может быть, тысяча. Халида, маленькая настойчивая женщина лет шестидесяти, тянет меня в угол, чтобы показать мне членов своей семьи. “Вот, – говорит она. – И здесь, и здесь, и здесь, и здесь…”

Я родилась в небольшом поселке Карагаш в Или-Казахском автономном округе Китая. Это по сути пастбище для скота. Моя мать умерла, когда мне было два года. Я слышала, что мой отец был партийным деятелем, но, позвольте мне быть откровенной, я никогда не знала его. После того, как моя мать умерла, отец женился во второй раз и забыл обо мне. Меня отправили жить к родственникам моей матери. Я жила с ними до пяти лет. Потом они тоже отказались от меня. Я жила то тут, то там, с людьми, которые знали мою мать и жалели меня. Сирота. По правде говоря, я неграмотна. Некому было поддержать мое образование.

В 1975 году, когда мне исполнился двадцать один год, я встретила своего будущего мужа. Он был сиротой, как и я. Его родственники переехали в Китай во время голода, еще до его рождения. Когда они вернулись в Казахстан, он остался один. Его звали Рахимберген Киттыбай. Он умер в прошлом году, 9 сентября.

Я была беременна восемь раз. Мои первые четыре беременности, включая одну пару близнецов, были неудачными. Четверо сыновей, одна дочь – я потеряла первых пятерых детей. Потом у меня родился сын. У казахов считается, что когда у женщины случаются выкидыши, или когда младенцы умирают один за другим, жизнь нового ребенка висит на волоске. Поэтому, когда родился мой сын, мы сразу же передали его нашей соседке. Соседка держала его у себя и кормила в течение первой недели его жизни. Мы вообще отказывались его видеть. Потом мы “выкупили” нашего ребенка обратно. Мы принесли подарки, одежду, дрова. Мы передали подарки нашей соседке через дверь и забрали ребенка через окно. Это сработало. После этого у меня родились еще дети, и все они выжили. Но пока нашему первенцу не исполнилось двенадцать лет, мой муж держал его вот так – как яйцо. Он всегда висел на шее отца, даже во время еды. Мы так боялись потерять его.

Это были трудные времена, те первые годы нашего брака. Я на весь день привязывала сына к спине, пока я работала – резала кукурузные стебли, молотила пшеницу. Мой муж делал то же самое. Мы были арендаторами-издольщиками. Это был изнурительный труд. Когда у нас родился второй ребенок, я привязывала их обоих к столбу в поле, как овец, чтобы они не уходили.

В 90-е годы государство выделило нам небольшой участок земли. Только тогда мы начали жить достойно. Впервые в нашей жизни мы не ложились спать голодными. Мы сажали пшеницу, кукурузу, сою, иногда сахарную свеклу. Это были наши собственные сельскохозяйственные культуры, на нашей собственной земле. После того, как открылась граница, мой муж уехал в Казахстан, чтобы попытаться найти свою семью. Ему удалось найти свою мать. Его отец уже умер. С тех пор он оставался в Казахстане, чтобы заботиться о ней. Он приезжал в Китай на пять-шесть дней, а потом возвращался обратно. Я воспитывала своих сыновей в одиночку. Его мать умерла только в 2007 году, в возрасте 103 лет.

После моего первого сына, который выжил, у меня родились еще три сына подряд. Все трое старших работают в строительной отрасли, строят дома с нуля. Четвертый был еще мальчиком, когда мы переехали в Казахстан, но трое старших самостоятельно жили в Синьцзяне. Все они женаты. Более того, все они нашли себе уйгурских жен. Это правда, что мы жили в районе, где в основном проживали уйгуры, но была и другая причина: мы были бедны. У нас не было сбережений. Когда вы женитесь на казахской девушке, вы должны заплатить приданое. Мы не могли себе этого позволить. У уйгуров нет обычая платить приданое. Поэтому одну за другой они “украли” своих уйгурских невест, и мы не платили ни копейки. Мы покупали только их одежду.

Когда власти КНР начали арестовывать людей, первыми забрали трех моих старших сыновей. Всех троих схватили в один день, в феврале прошлого года. Они жили вместе в одной деревне в уезде Кюнес. Жена моего второго сына позвонила мне и сказала, что их арестовали. На следующий день она снова позвонила мне. “Мама, сказала она, – они забрали мою сестру, вашу невестку Токтыгуль”. Они арестовали жену моего старшего сына. Но я не знаю [плачет], что случилось с моими внуками. У них было пятеро детей. Я не знаю, где они находятся.

Услышав эту новость, мой муж слег с мигренью. На следующий день, когда забрали нашу невестку, ему стало еще хуже. Но мы решили занять выжидательную позицию. Я сказала мужу, что нужно держаться. Когда мы ничего не услышали к концу месяца, я позвонила главе администрации поселка Карагаш, человеку по имени Нурлыбек. Я спросила Нурлыбека: что случилось с моими сыновьями? Где они? Где моя невестка? Их отправили на перевоспитание, ответил Нурлыбек. Он сказал мне, что две другие мои невестки также были взяты в лагерь перевоспитания. Их тоже перевоспитывают. Политическая учеба – вот как он это назвал. У меня четырнадцать внуков в Китае. Некоторые из них совсем маленькие. Я спросила Нурлыбека: где они? Где мои четырнадцать внуков? Они все учатся, сказал он и повесил трубку.

После этого мой муж уже не мог ходить. Он лежал в постели. С конца февраля он больше никогда не ходил. Я ухаживала за ним. Я не могла никуда пойти, не могла выйти из дома. Он становился всё слабее и слабее. Шли месяцы. Мы никому не рассказывали о том, что случилось с нашей семьей. Затем, 9 сентября 2018 года, он почувствовал прилив сил и выкрикнул имена всех своих сыновей: Сатыбалды! Оразжан! Ахметжан! Он повернулся ко мне. “Я вверяю своих сыновей сначала Аллаху, а потом тебе, – сказал он. – Что касается меня, со мной покончено”. Он умер в тот же день, в 5 часов вечера.

После его смерти я провела дома десять дней. Я никому не сказала ни слова. Потом я решила найти своих детей. Я приехала в “Атажурт” и встретилась с Серикжаном. Другие люди писали письма за меня, потому что я не могу писать. В письмах объяснялось, что мои дети арестованы, и что мой муж не смог перенести того, как забирают его сыновей и невесток. Что это его убило.

Со мной здесь, в Казахстане, находится только мой младший сын. Но даже он теперь женат, а их квартира слишком мала для меня. Я живу одна, и у меня здесь нет пенсии, поэтому я должна работать. Мой младший сын помогает. Он вместе с десятком других людей нанимает грузовик, чтобы вывезти овощи из Китая. Я беру свою долю и перепродаю на базаре. Белокочанная капуста, огурцы, помидоры, салат зелень салата. Я не могу позволить себе прилавок. Я сижу на улице с морковью и капустой. Но мой младший сын хороший. Он не пьет, не курит. Раньше он пил, но потом бросил. У него есть семья, о которой нужно заботиться.

Халида Акытканкызы, 64 года (Рахимберген Куттыбай, муж; Сатыбалды Рахимберген, сын; Токтыгуль Маметжанкызы, невестка; Оразжан Рахимберген, сын; Шарапат [фамилия неизвестна], невестка; Ахметжан Рахимберген, сын; Мирай [фамилия неизвестна], невестка; и четырнадцать внуков)

Интервью взято в апреле 2019 года

Нурмылан одет в оранжевый жилет с желтым горошком. Он сидит на коленях у своей бабушки, стуча ее телефоном по столу. “Впервые за два года, буквально позавчера, мы получили видеозвонок от нашей невестки”, – говорит бабушка, Гульжанат Байсян. Ее невестка, Адиба Кайрат, позвонила и попросила о встрече с ее трехлетним сыном. Гульжанат повернула камеру телефона к Нурмылану. “Она плакала, – говорит Гульжанат. – Мы все плакали”.

Адиба исчезла в Китае два года назад. Она забрала туда двух своих дочерей, Ансилу и Нурсилу, оставив Нурмылана, которому только что исполнился год, с бабушкой и дедушкой. Это должно было быть короткое путешествие. Адиба собиралась навестить родителей. Власти забрали у нее паспорт и поместили ее в лагерь на год. Сейчас она работает где-то на фабрике, а две дочери остались у дальних родственников в деревне. Никто не следит за ними внимательно. Однажды у них завелись вши. Гульжанат кладет фотографию на стол между нами. Она получила снимок от родственников Адибы. Девочки на фото лысые и очень худые.

“Я думаю, что власти позволили ей позвонить нам, чтобы она попросила нас молчать, – говорит Гульжанат. – Она продолжала повторять: ‘У нас всё хорошо. Пожалуйста, не подавайте жалобы’”. Мы разговаривали с репортерами, выкладывали видео в интернете. Я думаю, что ее заставили сказать это. Я ей не подыгрывала. Я сказала ей, чтобы она возвращалась домой. Я объяснила, что мы не можем заботиться о ее сыне сами. Она просто плакала. Она не отвечала. “Не жалуйтесь, – сказала она, наконец. – Это не принесет мне никакой пользы”.

Ночью они снимали наручники с моих рук, но не освобождали ноги

Кафе, пустое и закрытое. Орынбек часто останавливается, чтобы убедиться в том, что за дверью его никто не подслушивает.

Я не хочу долго разговаривать с вами.

Я родился в 1980 году в деревне в уезде Чугучак. Это старое монгольское название; китайцы называют этот район Тачэн. Он находится в горах, пересекающих границу КНР с Казахстаном. До 2009 года возле моей деревни был пограничный КПП, но я никогда не им не пользовался. До тех пор, пока мне не исполнилось двадцать четыре года, я никогда не покидал дома. Я помогал отцу на его пастбище. Мы разводили овец и коров. Я не получил много образования.

Я впервые приехал в Казахстан в 2004 году, просто чтобы посмотреть страну. Мой младший брат учился в школе искусств в Алматы. Он хотел стать актером. Мне понравилось здесь, и в следующем году я решил вернуться навсегда. Тогда было легко пересечь границу. Казахстан поощряет переезд оралманов3, что является частью его усилий по восстановлению населения. Я вернулся, отказался от китайского гражданства и стал гражданином Казахстана.

В 2016 году умер мой отец. Он был одним из двенадцати детей. [Достает из бумажника старую паспортную фотографию отца и кладет ее на стол.] Большинство из них проживали в Китае, но здесь, в Казахстане, жили его два родных брата, мои дяди. Я решил поехать с ними в Китай на церемонию жетиси, которая проходит на седьмой день после похорон, чтобы воссоединиться с другими его братьями и сестрами. Пересечение границы было легким. Я встретил своих родственников на поминальной трапезе. Мы ели баранину и конину. После церемонии я вернулся в Казахстан. У меня не было никаких проблем.

Прошел год. В ноябре 2017 года я решил снова поехать в Китай. Похороны отца напомнили мне о старых друзьях из моей деревни. Мне хотелось увидеть кое-кого из тех, с кем не удалось встретиться на церемонии. На этот раз все было по-другому. На границе меня остановили. Пограничники объяснили, что учетные данные о моем отъезде из Китая исчезли. Представитель китайского правительства, этнический казах, объяснил, что это серьезная проблема. Он попросил представить документ, объясняющий отсутствие этой документации. У меня его не было. Поэтому они забрали мой паспорт. Мне сказали, что у меня двойное гражданство. Это преступление в Китае, объяснили чиновники. В моих учетных данных не было бумаги, подтверждающей, что я отказался от гражданства КНР. Они сказали, что у них вообще нет никаких учетных данных.

Спустя долгое время, возможно, через двадцать четыре часа, мне разрешили въехать в Китай. Я был потрясен этой встречей на границе. Я подумал, что мне, наверное, следовало бы сразу вернуться в Казахстан, но я не мог это сделать. Они забрали мой паспорт и сказали мне, что рассмотрят мое дело. Когда я уходил, допрашивавший меня чиновник отвел меня в сторону. Если кто-нибудь спросит, зачем вы приехали в Китай, сказал он мне, объясните им, что вы хотите оформить свою регистрацию и проверить свой статус гражданства. Что бы вы ни делали, не говорите никому, что вы приехали навестить родственников или друзей. Я не знаю, пытался ли он помочь мне или обмануть меня – я ничего не мог понять, – но позже я последовал его совету.

Я поехал в свой родной населенный пункт и остановился у родственников. Деревня была неузнаваема. Моя собственная семья боялась даже разговаривать со мной. Всё было совсем не так, как в прошлом году. Каждый день местные власти приходили и объясняли мне, что я не могу уехать из Китая, пока не представлю документ  об отказе от гражданства, который, как мне сказали, я получу в ближайшее время. Однажды они попросили меня подписать некий документ. Они сказали, что если я подпишу его, они восстановят мою регистрацию, официально ее отменят, и я смогу вернуться в Казахстан. И я подписал.

Через несколько недель, 15 декабря, ко мне пришел этнический казах, допрашивавший меня на границе. Его сопровождали трое китайцев-хань. Они сказали, что мои документы оформлены. Они собирались отвезти меня на границу. Но сначала, по их словам, мне нужно было обследоваться у врача.

Они отвезли меня в большое офисное здание. Оно блестело, как больница, и все были одеты в белую медицинскую одежду. Но оно также чем-то отличалось от больницы – я не могу точно сказать, чем именно. Мы ходили из комнаты в комнату для различных осмотров. Там было несколько врачей, мужчин и женщин, и они осматривали всё мое тело, с головы до ног, как женщины, так и мужчины. Я не говорю по-китайски. Я не мог понять, о чем говорили люди. Я хотел сопротивляться, но боялся.

Наконец, мы покинули здание, которое не было больницей, и они отвезли меня в многоэтажное здание, окруженное стенами и колючей проволокой. Это было похоже на тюрьму. Я знал, что мы где-то в середине уезда Чугучак, но больше ничего не знал. Когда я увидел это здание, внутри меня что-то перевернулось. Я не верил, что они отвезут меня к границе. Я достал из кармана телефон и попытался позвонить – я даже не знаю, кому я собирался звонить, – но они увидели это и забрали мой телефон. Когда мы вошли в здание, они сказали мне просто, что я должен был пройти здесь процесс регистрации. После этого, сказали они, вы будете освобождены. Они попросили меня снять рубашку. Потом штаны. Я остался в нижнем белье.

Я был зол и напуган. Я не знал, что и думать. Я спросил их: должен ли я оставаться здесь в нижнем белье? Без всякой одежды? Они принесли мне кое-какую одежду – лагерную одежду. Я одевался и, одеваясь, продолжал кричать им: что вы со мной делаете? Я гражданин Казахстана! Они одели мне наручники за спиной и сковали мои ноги. Я сказал, что не совершал никакого преступления. Докажите, что я совершил преступление, сказал я.

Меня поместили в комнату с восемью или девятью другими людьми, уйгурами или дунганами4. Я не мог понять никого из них; я не говорю на их языках. Там был один стол, раковина, унитаз, металлическая дверь и несколько маленьких пластиковых стульев, какие вы видите в детских школах. Над дверью висела камера. Я хорошо узнал эту комнату. В течение следующей недели я не покидал ее. Днем я сидел на стуле со скованными руками и ногами. Ночью они снимали наручники с моих рук, но не освобождали ноги. Мои ноги всегда были скованы, с достаточно длинной цепью, чтобы двигать ими, если мне нужно было идти, хотя мне не разрешалось ходить, кроме как утром, чтобы умыться в раковине. Я не смог бы бежать, даже если бы попытался. Так прошло семь дней и ночей.

Остальные мужчины в комнате избегали меня. Казалось, они боялись меня. Я не знаю, почему. Но я был единственным, чьи руки и ноги были связаны. Остальные были свободны в этом плане. Каждый день они уходили куда-то, а я оставался. Мне не разрешалось вставать со стула, на котором я сидел. Утром я умывал лицо, но не было никаких других водных процедур. Я был один весь день. И никто, или почти никто, не разговаривал со мной.

Утром седьмого дня пришли двое и забрали меня. Мы пришли в новую комнату, очень похожую на первую. Мы были одни. Один из допрашивавших был казахом или уйгуром, другой – китайцем. Первый спросил, знаю ли я, почему я здесь. Во-первых, сказал он, вы использовали двойное гражданство, а это преступление. Во-вторых, вы предатель. И в-третьих, у вас есть долг в Китае.

Все это было неправдой. Я сказал им, что у меня нет двойного гражданства. Я гражданин Казахстана. Более того, сказал я им, у меня нет никаких долгов в Китае. Я уехал давным-давно. Я ничего не должен Китаю, и Китай мне ничего не должен. Я повторил то, что мне посоветовал сказать человек на границе: я приехал только для того, чтобы проверить свой регистрационный статус. Я не знаю, почему я здесь, сказал я им. Я не совершал никакого преступления. Я попросил их доказать мне, что я совершил преступление.

Он сказал мне, чтобы я не задавал вопросы. Вопросы здесь задаем мы, объяснил он. Затем начался настоящий допрос. Расскажите, с кем вы общались в Казахстане. Чем вы занимались? Вы молитесь? Придерживаетесь ли вы исламских правил? Сколько раз в день вы молитесь? Я сказал им правду: я не исповедую ислам, я не читаю Коран, я не очень образован. Я пасу скот. Я скажу вам то, что сказал им, а именно – что я не получил образования. Я провел два года в первом классе, а потом окончил второй класс, и всё. После этого я помогал отцу на зимних и летних пастбищах. Мой отец дал мне образование – это то, что я сказал им. Если вы поднимете документацию, сказал я, то увидите, что я говорю правду. Но они мне не поверили. Необразованные люди не едут в Казахстан, сказал он.

Потом они расспрашивали меня о моем имуществе, о моем скоте. Я дал им свой домашний адрес в Казахстане. Я сказал им, что женился в 2008 году и развелся в 2009 году, и что у меня нет детей. Я рассказал им все, что мог вспомнить, всю историю своей жизни. Я ответил на все их вопросы. Но они продолжали говорить мне, что я предатель.

Они вывели меня во двор перед зданием. Стоял декабрь, и было холодно. Во дворе была яма глубже человеческого роста. Если вы не понимаете, сказали они, мы заставим вас понять. Затем они посадили меня в яму. Они принесли ведро холодной воды и вылили ее на меня. Они сковали мне руки наручниками и велели поднять руки над головой. Но яма была узкой, и я не мог двигаться внутри нее. Я не мог поднять руки. Каким-то образом я потерял сознание.

Я очнулся в своей комнате. Рядом со мной сидел какой-то парень-казах. Я никогда раньше его не видел. Он сказал: если хотите сохранить здоровье, признайтесь во всём.

Я спал, не знаю, как долго. Когда я снова пришел в себя, там были два новых заключенных. Один из них был казахом, как и я. Он сказал мне, что его задержали за поездку в Казахстан. Он отправился навестить жену и ребенка. Но я не мог их найти, сказал он. Другой парень был дунганином. Он не говорил по-казахски. Но казах рассказал мне, что его мать умерла, и что он организовал в своей деревне похороны в соответствии с исламскими традициями. Полиция обвинила его в том, что он ваххабит, и забрала его. Я все еще плохо себя чувствовал после той ямы, где, как мне сказали, я провел все утро без сознания. Потом у меня поднялась температура. Но два парня-мусульманина – казах и дунганин – помогли мне прийти в себя. Они присматривали за мной.

Время шло, и люди постоянно приходили и уходили из камеры. В целом я провел в этой комнате тридцать дней, включая неделю до ямы. Каждый день люди уходили, а я оставался в камере, хотя теперь мне составляли компанию казах и дунганин. Каждые несколько дней четверо или пятеро мужчин уезжали, и прибывали новые. Я помню парня по имени Ербакит, который постоянно проживал в Казахстане, но имел китайское гражданство. Был также Шункыр, профессиональный спортсмен, который никогда не был в Казахстане. Третьего человека звали Бакбек. Мы почти не разговаривали. Я не хотел, чтобы у них были неприятности из-за разговоров со мной. Мы не говорили таких слов, как Аллах. Мы никогда не говорили Салам алейхум. Мы боялись.

Каждое воскресенье нашу камеру обыскивали. Нам всем приходилось вставать на колени, класть руки за голову и смотреть вниз, пока они разрывали камеру на части. Мы могли видеть пистолеты охранников прямо на уровне глаз. Я не знаю, что они искали. Мы шутили друг с другом, что нам, вероятно, следует забрать то, что мы “украли”, чтобы обыски прекратились.

Однажды они вывели нас всех и остригли нам волосы. Нам побрили головы.

Однажды я спросил своих сокамерников, куда они ходят каждый день. Сначала никто не хотел говорить. Потом Ербакит сказал мне, что их водят на политические занятия. Он сказал, что они выучили наизусть китайские изречения и песни. Вскоре после этого один из наших охранников дал мне какие-то бумаги с тремя китайскими песнями, чтобы я выучил их сам. Слова были на китайском языке. Я сказал им, что не могу читать по-китайски, и они забрали бумаги. Они дали мне тетрадь, в которой кто-то написал песни казахским алфавитом5, и они приказали мне выучить их на звук. Одна из песен была гимном. Они сказали мне, что это государственный гимн КНР. Второй была песня, описывающая текущую политику китайского руководства, образовательная песня. Я так и не узнал, что означала третья песня. Мы все должны были их выучить. Парень-дунганин говорил по-китайски и быстро выучил песни, но мне и моему казахскому другу было труднее. Мы часто плакали вместе. Мы обнимали друг друга, плакали и пытались выучить песни наизусть. Я уверен, что никогда не забуду эти тридцать дней.

В середине января мне и двум моим сокамерникам, наконец, разрешили посещать занятия вместе с остальными. Нас распределили по классам в соответствии с нашим уровнем. Поскольку я не имел образования, я был на низком уровне, со многими женщинами. В лагере были не только мужчины; там было восемьдесят или девяносто женщин, живших отдельно. Это было большое здание, хотя я не могу сказать, насколько оно было большим. Они считали нас по комнатам, но никогда не всех вместе. Они считали заключенных по утрам и вечерам, как считают скот на пастбище. Помню, на третий день, когда я пошел на занятия, я обнаружил, что они постригли женщин. Им не побрили головы, как мужчинам, но остригли волосы выше ушей.

Конечно, все время, пока я посещал занятия, я не знал, что я там делал. Я снова и снова обсуждал это с моими учителями. Они сказали, что я должен проучиться полтора года, но если я не добьюсь успеха в учебе, я останусь в лагере на пять лет. Я чувствовал, что предпочел бы умереть. Несколько раз я подумывал о самоубийстве. Однажды я даже попытался задушить себя рубашкой в своей комнате, но из-за того, что в камере была видеокамера, охранники вошли и остановили меня.

Во время занятий мы могли писать друг другу письма. Оказалось, что я знал одну девушку, Анар, из моей родной деревни. Сначала она делала вид, что не знает меня. В лагере были еще две женщины из моей деревни, которые делали то же самое. Тогда я написал ей письмо. Пожалуйста, простите меня, написала она в ответ. Конечно, я знаю вас, но сказала, что не знаю. Я боялась. Почему вы здесь?

Анар жила в комнате с другой девушкой, Айнур. Мы втроем писали письма и бросали их друг другу под стол во время занятий. Мы общались через эти письма. Мы создали целый мир. В одном из писем я написал о своих чувствах к этой девушке, Анар. Нежные письма, знаете ли. Но в конце февраля меня перевели в другую тюрьму. Я больше никогда не видел этих девушек и ничего не слышал о том, что с ними случилось.

Скажите мне еще раз, почему вы спрашиваете обо всём этом. Кто вы? Я считаю, что в Казахстане есть китайские шпионы. Когда меня освободили, мне сказали: если вы кому-нибудь расскажете эту историю, вас снова посадят в тюрьму в Китае. Я делаю это для своего народа, во имя своего казахского народа. Насколько мне известно, я единственный уроженец моей части Синьцзяна, кого освободили. Единственный. И если я вернусь в тюрьму, я не буду сожалеть. Мое единственное преступление в ходе поездки в Китай – то, что я казах. Мое второе преступление в том, что я говорю правду.

Я не знаю, стоит ли рассказывать вам всё это.

Однажды семерых из нас перевели в новое место. На нас надели наручники, вывели во двор и сказали, что нас везут в другой лагерь. Они обыскали нас, сковали вместе по два человека и посадили в машину. Пока мы ехали, у меня мелькнула мысль, что нас приговорили к смертной казни. Наши головы были накрыты. Я думал, что нас собираются убить. Вместо этого нас просто перевели в новое место лишения свободы. Это оказался бывший военный лагерь. Мы опять посещали политзанятия, и мои преподаватели снова сказали мне, что я останусь в этом лагере, пока не выучу мандаринский диалект китайского языка. Они сказали, что мне следует готовиться к учебе в течение полутора лет. В этой второй тюрьме меня иногда били. Меня попросили рассказать им то, чего я не понимал. Я думал, что просижу в тюрьме целых пять лет.

За пять дней до моего освобождения мои допросы стали более частыми. Некоторые длились всю ночь до раннего утра. Во время этих допросов они задавали только один вопрос: зачем вы приехали в Китай? Меня заставили подписать бумаги, которые, по их словам, определят мою судьбу – вернусь ли я в Казахстан или останусь в Китае, – но я не мог понять, что подписываю.

За день до моего освобождения меня усадили и показали фотографии моих родственников. Они спросили, знаю ли я кого-нибудь из этих людей. Сначала я сказал, что нет. Мне было страшно. Мы заставим вас вспомнить их, сказали они. И я рассказал им, кто они: моя мать, мой двоюродный брат, мой родной брат и мой отец. Даже мой отец был там, хотя он был мертв.

Когда я увидел эти фотографии, я пришел в отчаяние. Я думал, что вся моя семья была задержана. Фотографии выглядели точно так же, как мои собственные лагерные фотографии. [Достает из бумажника удостоверение личности с фотографией, на которой его голова выбрита, а также две необлицованные версии одной и той же фотографии и кладет их рядом с фотографией отца.] Я не знал, как еще они могли получить фотографии их всех. Я не мог этого понять. Мой отец умер в 2016 году; моя мать живет в Уржаре, в Казахстане. Откуда у них эти фотографии? Первой моей мыслью было, что все они каким-то образом оказались в тюрьме вместе со мной. Все мои родственники из Казахстана, все до единого.

Они ждали, пока я опознаю каждого из своих родственников. Когда я добрался до отца, они разорвали фотографию пополам и выбросили обе половинки в мусорную корзину. В ту ночь я проплакал до утра, думая о своих родственниках, находящихся где-то в тюрьме, и не понимая, что происходит.

На следующий день они без предупреждения вывели меня во двор. Вы не возьмете с собой записную книжку, сказали они, а в этой записной книжке были все контакты, которые я установил в тюрьме, и вы не сможете попрощаться со своими друзьями. Они привели меня в мою камеру. Когда я пришел туда, я увидел знакомого заключенного, Армана. Он был из Астаны. В комнате было чувство радости. Его тоже отпускали. Но я никому ничего не сказал. Нас с Арманом сковали вместе наручниками и увезли на машине. Была весна. Они довезли нас до границы.

Позже я подсчитал длительность своего заключения: 125 дней. Прежде чем освободить нас, они заставили нас взять на себя обязательство хранить молчание. Если вы что-то скажете, сказали они, вы попадете в тюрьму, даже если вы находитесь в Казахстане. Я поверил им тогда. Я подписал различные документы, которые они положили передо мной. Меня заставили произнести клятву Аллаху, что я не буду говорить о том, что случилось со мной. Я считаю, что Аллах простит мне эту клятву, которую я дал во имя Его.

Они довезли нас до границы. Так что теперь я здесь, в Казахстане. И я устал.

Теперь я хочу, чтобы вы написали правду, не добавляя никакой лжи.

—Орынбек Коксебек, 38 лет

Интервью взято в августе 2018 года

У Абылая Мамыржана белая бородка и влажные голубые глаза. “Мой отец родился в Синьцзяне в 1906 году, – говорит он. – Мы были кочевниками. Раньше мы пасли скот, как это делали наши предки, переезжая с места на место”.

Абылай до сих пор помнит первые дни Культурной революции. Его отец был вынужден отдать свой скот в колхоз. Коммунистическая партия Китая хотела, чтобы все кочевники в том районе, где он жил, прекратили вести кочевой образ жизни. Его семья потеряла свои давние права на выпас скота и всё накопленное богатство в виде сельскохозяйственных животных. Будучи подростком, Абылай был вынужден одевать на собрания общины гаомао – высокую бумажную шляпу, которая идентифицировала его как врага народа. Его родина была потеряна для него. Люди умирали от голода в полях. “У нас забрали всё, что у нас было, – говорит он.

В 1990-х годах правительство выделило его семье земельный участок. “Этот лес был нетронутым. Он был богат залежами угля и золота. Теперь я не знаю, что случилось с ним. Мы должны получить компенсацию, но я полагаю, что местные чиновники используют ее в своих собственных интересах”. Он хочет снова увидеть свою землю, но чувствует, что это невозможно. “Если я поеду туда, я буду задержан”, – говорит он. Его родственники не могут ничего сказать ему. “То, что произошло во время Мао, происходит снова”.

Питается вместе с учениками в школе и спит в классах ночью

ЖЕМИСГУЛЬ: Я работаю парикмахером в Талды-Кургане. Макияж, прически, уход за кожей.

СУНГКАР: Я учусь в колледже в Алматы. Я изучаю философию. Но я был еще школьником, когда наши родители уехали в Китай. Это было в марте 2017 года. Я учился в одиннадцатом классе. У нашей семьи был участок земли, который нам выделило правительство. Мои родители выращивали на нем дыни, кукурузу и пшеницу. Когда мы уехали в Казахстан, мы сдали его в аренду. В течение месяца после прибытия наших родителей в КНР местные власти забрали у них паспорта и сказали, что они должны навсегда отказаться от своей земли. Мои родители пошли поговорить с нашим арендатором. Он должен был подписать документ с согласием о том, что мои родители отказываются от земли, чтобы они могли вернуться в Казахстан. Но он не подписывал его. По его словам, он беспокоился о том, что будет с землей после того, как наш отец уедет. Конфискует ли ее правительство?

ЖЕМИСГУЛЬ: Наши родители являются гражданами Казахстана. Отец уехал в Китай по трехмесячной визе. Она была близка к истечению, и власти КНР отказывались позволить ему уехать – он чувствовал, что у него не было выбора, кроме как сделать так, как они требовали. Они сказали ему, что даже если он откажется от земли, ему придется вернуть все арендные деньги, которые он получил от китайского арендатора. Это было невозможно. У нас не было никакого способа найти такую ​​сумму. Единственный другой вариант, по их словам, – это отказаться от своего казахстанского гражданства и снова стать гражданином Китая. У него не было выбора. Аренда была оформлена на него.

СУНГКАР: Они жили в доме своих родственников до декабря того же года. У нашей мамы была годичная виза, и когда она почти закончилась, она решила вернуться в Казахстан. Но власти не отпускали ее, пока она не разведется с моим отцом.

ЖЕМИСГУЛЬ: Они сказали ей, что, если она не хочет, чтобы ее мужу причинили вред, она должна подписать бумаги, а затем она сможет уехать в Казахстан. Не было никакой церемонии. Они просто отвели их в комнату, где они подписали документы о разводе. Она вернулась в декабре.

СУНГКАР: Последнее, что мы слышали – наш отец работает охранником в школе № 1 административного сектора Дорбилджин. Он и живет там. Именно так: в школе. Родственники боятся принимать его в своем доме, поэтому ему больше некуда идти. Мы услышали это от старшей сестры нашей матери. Она иногда видит его на улице и сообщает нам новости через приложение WeChat. Но она боится. Она рассказала нам, что он питается вместе с учениками в школе и спит в классах ночью.

ЖЕМИСГУЛЬ: Наш отец боится говорить с нами. Похоже, он будет наказан, если сделает это. Мы слышим о нем только от наших дальних родственников. А наша мать живет одна. Обычно именно она говорит о нашей ситуации. Мы не можем к ней привыкнуть. Но из-за стресса у нее начались проблемы с сердцем. Ей пришлось провести некоторое время в больнице. Я сейчас туда иду, чтобы навестить ее.

—Жемисгуль Ерболат, 26 лет, и Сунгкар Ерболат, 20 лет (Ерболат Жарылкассын, отец)

Интервью взято в мае 2019 года

Обычных людей пока не задерживали

Фотография: молодой человек с бритой головой, прислонившийся к прутьям больничной койки. На нем футболка фирмы Adidas, а в левой руке – внутривенный катетер, удерживаемый медицинской лентой. Две женщины, молодая и пожилая, помогают ему встать. Его взгляд тревожен.

Я жалуюсь с января прошлого года. Уже полтора года. Но я впервые показываю эту фотографию своего сына в больнице. Я боялась, что власти узнают, кто ее послал. Есть много, очень много казахов, которые еще не жаловались, не рассказывали свою историю. Они боятся. Я должна была принять решение сама. Чего мне осталось бояться?

Условия жизни в деревне Куре, когда я еще жила там, были свободными, но ходили слухи. Мы слышали, что власти задерживают мулл. В нашей деревне было два муллы, и однажды оба исчезли. Разошлись слухи. Потом мы услышали, что задерживают уйгуров. Затем они начали направлять полицейских на наши церемонии. На свадьбах у дверей стояли полицейские, проверявшие гражданство гостей.  В то время я не особенно задумывалась об этом. Обычных людей не задерживали; пока не задерживали.

Я переехала в Казахстан, а в 2016 году ко мне присоединился мой младший сын. Он купил землю и построил дом в деревне под названием Баташтуу. Он намеревался переехать сюда навсегда. После того, как он построил свой дом, он и его жена отправились в Китай. Там у них была парикмахерская, и они хотели ее продать. Они оставили своего сына на мое попечение. Предполагалось, что это будет всего лишь короткая поездка. Когда они добрались до Китая, их транзитные визы были аннулированы.

В тот день, когда они пересекли границу, он позвонил мне с границы. Меня допрашивают, сказал он. Пожалуйста, пришли фотографии моего сына. Мне нужны доказательства того, что он в детском саду. Я отправила фотографии по телефону, но не уверена, что он получил их. Два часа спустя телефон был выключен. Через два дня моя невестка написала моему старшему сыну, который живет в Казахстане. Твоего брата отправили на учебу, сообщила она ему.

Больше не было новостей полгода. До июня 2018 года мы ничего не получали ни от него, ни от кого-либо еще. Первая новость, которую мы услышали, пришла в июне, и это была фотография из больницы. Его жену вызвали туда навестить его. Ему сделали операцию. Я не знаю, что это была за операция, и даже какой орган был прооперирован. Мы ничего не знаем, и наша невестка не может нам рассказать. Я даже не хочу говорить вам, кто прислал мне эту фотографию.

После двадцатидневного пребывания в больнице его отвезли обратно в лагерь. Опять тишина. Прошли месяцы. Затем, в ноябре, он был освобожден. Сейчас он находится не в лагере, но у нас нет прямой связи с ними. С ноября мой сын звонил нам только дважды, оба раза с телефона полицейского. Это единственный способ, которым я могу общаться с тобой, сказал он мне. Не беспокойся о нас. Мы в порядке, говорит он. Все нормально.

Но, похоже, он не может получить обратно свой паспорт. Прошло почти два года. Моему внуку пять лет, и я все еще забочусь о нем. Мне нужна помощь. Я хочу, чтобы мой младший сын вернулся в Казахстан. Он должен был заботиться о нас, своих родителях. Таков обычай. Теперь мы с мужем одни в этом большом доме и перебиваемся случайным заработком. Наш сын построил этот дом для всех нас. Он готов; это прекрасный дом. Но сейчас он пуст.

—Маденгуль Манап, 52 года (Ульян Джениснур, сын)

Интервью взято в апреле 2019 года

Серикжан Билаш переехал в Казахстан в 2000 году, стал гражданином в 2011 году и соучредил организацию “Атажурт” в 2017 году, когда начали распространяться слухи о массовом интернировании мусульман в Синьцзяне. “Атажурт” стал громоотводом для беженцев и разоблачителей, многие из которых въезжали в Казахстан из Китая. Его группа добровольцев работала над расселением вновь прибывших и поиском денег и жилья для семей, потерявших средства к существованию. Они также собирали свидетельства, которые, начиная с 2018 года, стали основой для большей части внимания международных средств массовой информации к лагерям.

Впервые мы встречаемся в Жаркенте на судебном процессе об экстрадиции Сайрагула Сауытбея, который до побега в Казахстан был вынужден работать преподавателем языка в лагере. “У нас никогда не было подобных судебных процессов, открытых для общественности и иностранных журналистов, – говорит мне Серикжан на ступеньках здания суда. – Это покажет миру, что происходит в Синьцзяне. Это покажет правду о лагерях”.

Мы снова встречаемся в офисе фармацевтической компании на четвертом этаже алматинского Дома печати, здания советской эпохи, пахнущего поджаренным хлебом. Один из добровольцев “Атажурта” пригласил меня туда побеседовать с родственниками некоторых исчезнувших синьцзянцев. В августе 2018 года комната постоянно полна. Серикжан и его команда ежедневно записывают несколько свидетельских показаний.

Правительство Казахстана отказывается признать “Атажурт” официальной организацией, несмотря на частые попытки Серикжана зарегистрировать группу. В феврале 2019 года суд оштрафовал его более чем на шестьсот долларов за преступление – руководство незарегистрированной организацией. Это наказание оказалось только прелюдией. В марте представители властей похитили его из гостиничного номера и посадили в самолет, направлявшийся в столицу Казахстана, которая теперь называется Нур-Султан. Полиция утверждает, что его преступлением было “разжигание национальной розни”.

Я возвращаюсь в Казахстан в апреле 2019 года. Я планирую продолжить свою работу с “Атажуртом”. Но когда я прилетаю в Алматы, Серикжан все еще находится под домашним арестом за сотни километров отсюда. Дата судебного разбирательства пока не объявлена. Тем временем, власти провели обыск в офисе “Атажурта”. Группа переехала в соседнее здание, но когда я там появился, большинство добровольцев уже ушли. В комнатах царит тишина.

Не знаю – наверное, он уже умер

Я расскажу вам историю, которая хорошо описывает моего отца. Я встретил и полюбил девушку из Казахстана. Мы планировали вместе переехать туда и пожениться. Я жил в Китае, и мы оба преподавали в музыкальной школе в Урумчи, где мы познакомились. Она была на самом деле известным путешествующим музыкантом, по крайней мере, в мире традиционной казахской музыки. Я восхищался ее задолго до того, мы встретились. Это была мечта – иметь такую ​​подругу!

До свадьбы, когда пришло время праздновать кыз узату, прощание девушки, мы всё еще жили в Китае. Мой отец стар, ему сейчас семьдесят, и у него плохое здоровье, так что в итоге он не смог приехать в Казахстан на свадьбу. Но он присутствовал на первой свадьбе, как мы ее называем, на прощании девушки, и в качестве подарка для моей будущей жены он принес две небольшие книги – Конституцию и Уголовный кодекс КНР. Теперь ты должна выучить законы Китая, сказал он ей. Ты замужем за гражданином Китая. Вы оба должны знать законы КНР и Казахстана. Видите ли, он был настолько уверен в верховенстве закона, в судебной системе Китая, но в конце концов он в полной мере испытал на себе истинную природу этой системы – и он точно понял ее.

До выхода на пенсию мой отец работал в Министерстве культуры. Он был образованным человеком, живущим в месте, где уровень грамотности был все еще низким, и китайская письменность, в частности, не была широко известна. Это было в Тачэне, который казахи называют Тарбагатай6. Выйдя на пенсию, он целыми днями помогал людям заполнять документы на китайском языке. В основном они писали жалобы. Он не был юристом, но очень хорошо знал законы, поэтому помогал людям подавать жалобы и петиции в местные органы власти. Вот каким он был человеком.

С нами он был строг, но любил нас. Образование было для него всё. После того, как я родился, он никогда не ночевал вне дома. Он был рядом со мной, пока я учился; то же самое – и с моими братьями. Он отправил нас троих в школу с преподаванием на китайском языке. Вы должны учиться, говорил он нам. Вы должны научиться каллиграфии. Он учил нас казахскому и китайскому письму. Он полностью посвятил себя воспитанию нас. Когда я впервые проявил интерес к музыке, он купил семье пианино. Если у него не было денег, он брал их взаймы. Мы никогда не слышали в доме ни слова о деньгах. Мы всегда были обеспечены. Когда я подрос, отец купил мне музыкальное студийное оборудование – ничего особенного или роскошного, но все равно это были расходы. Мы не были богаты. Каким-то образом ему удалось раздобыть деньги.

Я ушел из дома, когда мне было девятнадцать лет, и дрейфовал, как это делают музыканты: Урумчи, Пекин, Шанхай. В 2014 году я познакомился со своей женой, и мы приехали в Казахстан в поисках работы. Мой отец никогда никуда не ездил, но когда я сказал ему, что мы переезжаем, он не возражал. Ты знаешь свой разум, сказал он мне. Это твоя жизнь. Как я уже сказал, он не присутствовал на моей свадьбе, но когда родился мой ребенок в 2016 году, он приехал, хотя у него уже было плохое здоровье. У него не было зубов, а ноги были сломаны повсюду. Он страдал циррозом печени, болезнью сердца, артритом. Он едва мог ходить. Даже сейчас я не знаю о его чувствах. Хотели ли они переехать в Казахстан? Остаться в Китае? Должен ли я был это предложить? Я знаю, что они боялись. Если они умрут в Казахстане, смогут ли их родственники приехать на похороны? Я сожалею, что никогда не спрашивал отца, хочет ли он переехать сюда, но люди в нашем городе не привыкли открыто говорить о Казахстане. Это считается чуть ли не изменой в Китае – обсуждать это, говорить об отъезде. Я разговаривал только с моими двумя братьями. Я убедил их приехать сюда. Что касается моей старшей сестры, она замужем за партийным чиновником. Ее муж не хочет переезжать.

В марте 2018 года я стал гражданином Казахстана. Каждый день я отправлял своей матери фотографию нашей дочери на WeChat. Так мы поддерживали связь. Постепенно ее сообщения стали поступать реже. Конечно, я слышал, что в Синьцзяне становилось всё труднее. Я подозревал, что это и было причиной ее молчания. В том месяце она полностью удалила меня из своего списка контактов WeChat. Я спросил брата, почему. Я позвонил ему по видеочату. Он был явно расстроен, но плакать не мог. Здесь трудно, сказал он. Не так, как раньше.

Я боялся, что местные власти будут плохо относиться к моему отцу. Он был источником их раздражения, помогая соседям писать жалобы. Прежде чем повесить трубку, я попросил брата дать мне знать, если что-нибудь случится.

Жалоба, которая оказалась последней каплей, касалась убийства. Человек по имени Жумакельди Акай был избит до смерти охранниками в лагере перевоспитания. Они отвезли его тело к нему домой для похорон. У него были ужасные раны. Его жена пришла к моему отцу. Она хотела подать жалобу. Они убили его, сказала она. Она умоляла его помочь. Поэтому мой отец написал письмо в Пекин, но письмо так и не покинуло уезд. Местные власти конфисковали его. Они нанесли визит моему отцу. Итак, сказали они, вы хотите обвинить нас в этой смерти перед нашим начальством?

Эта информация поступила ко мне по разным каналам. Я расскажу вам, как именно, но не хочу, чтобы вы это записывали. Я не хочу, чтобы власти закрыли эти каналы, и я не хочу, чтобы люди помогли мне попасть в беду. Короче говоря, все члены моей семьи были задержаны сразу после того, как мой отец написал эту жалобу по поводу убитого соседа. Кое-кто – я не хочу говорить кто, – рассказал мне об этом вскоре после того, как это случилось.

Но еще до того, как мне об этом сказали, в ночь перед их арестом, мне приснился плохой сон. У меня болело сердце. Я видел, как охранники следуют за мной, пытаясь поймать, и во сне у меня мелькнула мысль: что происходит в моем доме? Когда я проснулся, я знал, что что-то случилось.

Как только я получил новости, я позвонил сестре в Урумчи. Даже при высоком положении ее мужа она ничего не знала. Но она позвонила нашей тете и подтвердила, что их задержали. Я начал собирать информацию из разных источников. Я обзвонил всех, кого знал. Я не хочу называть некоторых имен. Эти люди еще там. В наши дни все знают о погодном шифре, поэтому никто им не пользуется. Если я скажу, что становится теплее, те, кто слушает, поймут, о чем я говорю. У меня есть другой шифр. Я не хочу говорить, какой. Но у меня есть шифр, который я использую.

В конце концов, я получил полную картину от разных людей, некоторые из которых были задержаны вместе с ними, другие жили поблизости или слышали от других. Сначала власти задержали моего отца и двух моих братьев. Они сделали это без какого-либо ордера. Отец и братья просто исчезли. Моя мать пошла жаловаться местным районным властям. Она попросила у них объяснений. Чиновники были рады, что она пришла. О, хорошо, что вы сами пришли, сказали они, и задержали ее тоже.

После нескольких месяцев моя мать и братья были освобождены из лагерей, но отца увезли куда-то в другое место. Он исчез. В отсутствие каких-либо новостей моя жена составила четыре пригласительных письма, необходимых, чтобы привезти членов семьи в Казахстан, и отправила их в местный совет в деревне моего отца, чтобы получить какую-то информацию о его судьбе. В январе этого года мы, наконец, получили ответ – письмо, в котором говорилось, что в октябре 2018 года мой отец был приговорен к двадцати годам тюремного заключения.

Теперь я не знаю, жив ли он или мертв. Мы не получили никакой информации о судебном процессе или каких-либо преступлениях, которые он совершил. Даже моя мать не знала о его приговоре. Все, что я знаю, это то, что он больше не находится в местной тюрьме, где он содержался под стражей. Думаю, его перевели в учреждение для лиц с длительными сроками тюремного заключения. Но он не может принимать пищу, как я уже сказал. Даже в местной тюрьме ему подавали только черствый хлеб и горячую воду. Его сокамерники говорили мне, что они мочили хлеб в воде и кормили его. Он был в наручниках; у него нет зубов. Без их помощи он бы умер от голода. [В отчаянии] Не знаю – наверное, он уже умер.

Я еще кое-что скажу вам. Моего отца пытали. Я не могу сказать вам, откуда у меня эта информация. Она исходит от заключенного, который был освобожден, и которому удалось бежать в Казахстан. Таких людей много. Большинство из них просто скрываются. Они не рассказывают о том, что происходит, потому что боятся. Этот конкретный информатор живет в Казахстане, но сам не будет давать интервью, потому что его дочери все еще находятся в Синьцзяне. Я общаюсь в основном с такими людьми, часто с людьми, которых я знаю лично из Китая. Я знаю, что могу им доверять. Я не хочу распространять слухи или преувеличения. Во-первых, мы должны определить реальные факты.

Сейчас мои братья и мать находятся дома, но в их доме установлена камера, наблюдающая за тем, что они делают. Я знаю, что они страдали в лагерях. Я готов умереть за них, и за своего отца тоже. Я не сплю. Я плачу. Мужчины не должны плакать, но я плачу. Двадцать лет? Это смертный приговор. И почему? Если была ошибка в последней жалобе, которую он помог написать, – покажите мне ошибку! Мой отец утверждал, что смерть этого человека противоречила китайскому закону, который не был написан ни мной, ни моим отцом, ни каким-либо другим казахом. Он был написан правительством. Его нельзя нарушать. Закон – это не физика или математика, его нетрудно понять. Он чётко изложен. Мы понимаем его. Его следует соблюдать. Мой отец не нарушал закон. Он следовал закону. Это власти нарушают его. А теперь моя семья вернулась в Китай, но отца нигде нет.

—Акикат Калиолла, 34 года (Калиолла Турсын, отец)

Интервью взято в апреле 2019 года

Кайрат Самаркан когда-то мечтал стать Президентом Монголии. “Я не знаю, почему, – говорит он. – Китай казался такой огромной страной, а Монголия – маленькой, я думал, что там у меня больше шансов”.

Он вырос в семье пастухов в Синьцзяне, недалеко от монгольской границы, в деревне, где все держали коров и овец. Его родители умерли внезапно, с разницей в несколько месяцев, когда он был еще ребенком. После этого, по его словам, он был ужасно бедным сиротой, и некому было о нем заботиться. Мы встречаемся в августе 2018 года. В то время как мы сидим и пьем яблочный сок в полутемной отдельной комнате пустого кафе, он продолжает описывать более недавние испытания: его арест в Синьцзяне в 2017 году и его последующее содержание в лагере в деревне Карамай.

“Сначала я был непослушен, – говорит он. – Я не привык к таким строгим приказам. Меня посадили на особый стул, сковав руки и ноги. Они связали мне грудь и сделали так, что я не мог пошевелить головой. Там была отдельная комната для непослушных. Обычно они оставляли людей в этой комнате на три часа. Через три часа становилось чертовски больно”.

В других случаях его заставляли часами стоять в напряженных позах. “Они не били людей, – говорит он. – Они заставляли их стоять вот так или вот так, – он встаёт, чтобы продемонстрировать позы, – или заставляли их садиться и вставать снова и снова”. Угроза пыток сделала невозможным что-либо, кроме как подчиниться властям. “Мне не потребовалось много времени, чтобы начать им подчиняться”.

Наконец-то моя спина может коснуться матраса

Мой дядя Раман Жаркын родился в Жиеке, маленькой деревушке в районе Курти. Его имя должно быть Рахман. Но это было религиозное – запрещенное – имя, поэтому моя семья записала “Раман” в регистрационной книге. Он был видным человеком в нашей деревне, и в мае 2017 года он стал главой Жиека. 20 ноября того же года его отправили в лагерь перевоспитания. Он был похищен прямо из своего кабинета.

Причина задержания моего дяди была такой: каждую пятницу он ходил в мечеть в Курти, административном центре неподалеку. В какой-то момент он и несколько его друзей решили собрать деньги на строительство новой мечети в Жиеке. Он и его друзья были арестованы.

В течение семи месяцев после задержания он находился в тюрьме на допросе. Эти месяцы он провел в маленькой сырой комнате, прикованный наручниками к стулу, со скованными руками и ногами. Ему не разрешали лежать. Он сидел день и ночь. В течение первого месяца пребывания в тюрьме он был также ограничен манжетой на шее, соединенной цепью со столом. Эта манжета создала открытую рану, которая не заживала. У него поднялась температура. В конце концов, его отвезли в больницу. Власти вызвали его брата, другого моего дядю, в больницу, и так мы узнали обо всём, что с ним случилось.

Его брат сказал, что когда он впервые пришел в больницу, на голове Рамана был черный колпак. Когда его сняли, брат даже не узнал Рамана. Его волосы были спутанными и нестрижеными. Он похудел. Рана на шее была серьезной, но на нём всё ещё была манжета. Чиновники отказывались снять ее, пока врачи не настояли на этом, объяснив, что иначе рана не заживет. Только после этого они сняли ее, получив разрешение от какой-то высшей инстанции.

После этого испытания его отправили в лагерь политической учебы, где он провел еще восемь месяцев. Но он снова заболел и был возвращен в больницу, где ему поставили диагноз: туберкулез. Его мать смогла увидеть его после того, как он был переведен в лагерь. Это был первый раз, когда она смогла увидеть его. Он сказал ей, что по сравнению с тюрьмой лагерь – как дом. Наконец-то моя спина может коснуться матраса, сказал он ей. С тех пор его мать потеряла зрение. Всё дело в стрессе. Она перенесла две операции на глазах, и теперь полностью слепа.

Жена Рамана, моя тетя, была домохозяйкой. Когда ее мужа посадили в тюрьму, она пошла работать посудомойкой в ресторан. Но ей пришлось уйти, чтобы заботиться о своей свекрови, когда она ослепла. Теперь они выживают за счет благотворительности.

В марте моего дядю приговорили к трем с половиной годам лишения свободы. Мой отец беспокоится о судьбе своего брата. Но его собственное сердце в плохом состоянии, поэтому мы не рассказываем ему все новости. Только жене дяди позволено встречаться с ним, и то только для того, чтобы принести ему лекарство от туберкулеза. [Сквозь слезы] Я не думаю, что он будет жив к дате своего освобождения. Условия там суровые. Еда плохая. Вот вопрос, который беспокоит всех нас: будет ли он жив к тому времени, когда его выпустят из тюрьмы?

Жайнагул Нурлан, 33 года (Раман Жаркын, дядя)

Интервью взято в мае 2019 года

В домах исчезнувших

Пока Гульшан говорит, она держит смятую пачку бумажных носовых платков.

В лагеря забирают в основном мужчин. Что происходит затем? Власти направляют лояльные китайские семьи с побережья жить с женщинами в домах исчезнувших. Ханьский китаец отправляется в Синьцзян и заселяется в дом, где жил задержанный. Или это может быть пара. Или семья с детьми. Но иногда одного мужчину отправляют жить в дом, полный женщин …

Они читают своим хозяевам лекции о Коммунистической партии. Они продолжают жить среди семьи даже после возвращения задержанного члена семьи. Все, кого я знаю, кто провел некоторое время в лагере, кто был отпущен в свой дом в Китае, – в каждом случае, о котором я знаю, с ними живут китайские семьи, читающие им лекции. И эти семьи сообщают о любом проступке. Если вы хотя бы взглянете на них с неприязнью, они могут сообщить властям, и вас заберут в лагерь. У родственников моего мужа есть такие люди, которые живут с ними. В результате этого их телефоны сейчас почти всегда выключены. Они боятся. Я пытаюсь связаться с ними, чтобы узнать о моем муже, но они звонят только тогда, когда “гости” выходят из дома.

Я выросла, говоря на уйгурском языке. Моя семья – уйгуры. Мои родители бежали в Советский Союз в 1969 году и обосновались в Казахстане. В Китае они были скотоводами, а в Казахстане стали поварами. Позже, когда я была молода, мы отправились в Узбекистан в поисках работы. Они открыли там кафе. Вообще-то я гражданка Узбекистана. Я познакомилась с Айшаньцзяном, и мы поженились в Ташкенте в 1997 году. Он приезжал из Китая, занимался там бизнесом. Работал с текстильными фабриками, импортируя ткани из Китая в Центральную Азию. В то время пересекать границу было легко. Я приехала с мужем в Казахстан, и мы открыли здесь магазин. Мы только начали свой бизнес, когда его арестовали.

Он собирался посетить некоторые из наших фабрик в Урумчи. Как только он въехал в Китай, у него отобрали паспорт. Его привезли в Атуш, где он родился. И оттуда ему не разрешили уехать. В то время мы ничего не слышали о лагерях. Он отправился в Китай, ничего о них не зная. Такие случаи, когда людей забирали в лагеря, редки в Урумчи, где он занимался бизнесом, поэтому, когда ему сказали прийти для ответов на вопросы, он пошел.

В тот день, когда его забрали, у него было некоторое представление о том, что происходит. Он позвонил мне и сказал, что его отвезут в лагерь. Я не знаю, вернусь я или нет, сказал он. Больше он ничего не мог сказать. Он не мог описать свою ситуацию. Что ты собираешься делать, спросила я. Почему тебя отправляют в лагерь? Учиться, ответил он. Но ты же стар, сказала я ему. Тебе почти пятьдесят. Он сказал, что один из его родственников, которому почти восемьдесят лет, уже учится в том же лагере. Возраст не имеет значения, сказал он. Это было в октябре прошлого года. С тех пор он исчез. Я слышала, что он сейчас находится в тюрьме.

И есть много других примеров. Старший брат моего мужа умер в том же лагере, где был мой муж. Ему было почти шестьдесят лет. Власти заявили, что у него уже была какая-то болезнь, но он был здоров, когда я его знала. А сын сестры моего мужа был приговорен к двадцати годам тюрьмы за совершение хаджа. Муж моей свояченицы, имам в Атуше, был приговорен к четырнадцати годам заключения. Я слышала от его жены, что он в тюремной больнице. Состояние его здоровья плохое. И есть много других родственников, судьба которых мне неизвестна. Вероятно, они все в тюрьме, но я не знаю. Я не могу сказать.

Гульшан Манапова, 43 года (Айшаньцзян Кари, муж)

Интервью взято в мае 2019 года

Почему вы отказываетесь есть эту пищу, предоставленную вам Коммунистической партией?

Независимо от мероприятия, будь то интервью или пресс-конференция, Гульзира никогда не выпускает из поля зрения свою маленькую дочь. Сейчас она сидит у нее на коленях, смеясь и извиваясь.

Я видела достаточно, пока была там. Я хочу говорить. Я хочу, чтобы информация о том, что случилось, была опубликована. Дело в том, что мои родственники против меня. Теперь они мои враги. Они просят меня не говорить об этих вещах. Даже моя падчерица против меня.

Я помню, как мои родители рассказывали мне, что во времена Мао Цзэдуна были активисты и политические события, приведшие к насилию. Во времена Мао сжигали Кораны и другие религиозные книги. Людей заставляли молчать. Мы были отрезаны от семьи в Советском Союзе. Но потом пришел к власти Дэн Сяопин, и все стихло. Я помню, когда я была молода, на некоторых церемониях мог вывешиваться государственный флаг КНР, но в этом состояла вся моя политическая осведомленность.

На самом деле, вспоминая дни своего детства, я ни о чем тогда не заботилась. Потом я вышла замуж. Я выросла. У нас была традиционная казахская свадьба. Мой отец заплатил приданое. Мое лицо было закрыто. На мне было традиционное платье. Теперь они исчезли, все эти вещи. Когда я вспоминаю эти времена, я думаю о том, как они были хороши. Я не могу понять, как все это произошло. В 2014 году власти начали забирать школьных учителей. Мы знали, что что-то происходит, – было тихо, но что-то менялось. В тот год родилась моя дочь. Мы получили наши китайские паспорта и поехали в Казахстан, чтобы навестить семью матери моего мужа. Мы приехали втроем: мой муж, моя дочь и я. Мы приехали сюда и решили остаться.

Единственной проблемой был мой отец. Когда мы жили в Кульдже, мы выращивали кукурузу. Мои родители были скотоводами, пока партия не заставила их бросить это занятие и заняться земледелием. Я все еще помню летние пастбища из моего детства. Но они стали фермерами-земледельцами, а потом, когда моему отцу исполнилось пятьдесят, он потерял способность ходить. Врачи не могли найти никакой причины для этого. Он просто перестал ходить. Он стал инвалидом. Восемь лет спустя моя мать умерла, и он остался один.

В течение последующих лет мы с мужем заботились о моем отце. Мы управляли фермой. Весной мы брали ссуду, летом использовали ее для ведения хозяйства, а осенью собирали урожай и возвращали ссуду банку. Это была тяжелая работа. Мы, конечно, не разбогатели. Когда мы приехали в Казахстан, мы отказались от всего этого и стали наемными работниками, доящими и пасущими чужой скот. Наконец-то мы получили постоянный вид на жительство. После этого я ездила в Китай проведать отца. Мы пытались поддержать его издалека. Мой брат присматривал за ним.

В 2017 году я услышала от своего брата, что наш отец умирает. Лечение было невозможно. [Начинает плакать] Я вернулась к нему. В то время я еще кормила грудью свою дочь, но решила отучить ее от груди и оставить с мужем. Да, я все еще кормила ее грудью в три года. [Смеется и качает головой] Что я могу сказать? У меня странная жизнь. Я села на ночной автобус. В Хоргосе меня остановили китайские власти. Проверили мои документы. Что-то было не так. Они известили полицию в Кульдже, и вскоре местная полиция прибыла в Хоргос и допросила меня. Со мной говорили сурово. Мне сказали, что я никогда не вернусь в Казахстан, а затем отвезли меня в мою деревню на полицейской машине. До деревни пятьдесят миль, и – позвольте вам сказать, – это была самая длинная поездка в моей жизни. Черт, думала я про себя и плакала. Перестаньте плакать, сказали они.

Они отвезли меня в дом моего шурина. На следующее утро я отправилась в местный полицейский участок. Я пошла к начальнику Четвертого отделения по ферме Долан в округе Кульджа. Я попросила его вернуть мне паспорт. Он отказался. Вы будете учиться в течение пятнадцати дней, сказал он. Этот человек сам уйгур. Все погрязли в этом.

Я все еще не видела своего умирающего отца. Я попросила их разрешить мне навестить его. Не беспокойтесь, сказал мэр. Это всего лишь пятнадцать дней. В то время я думала, что они, вероятно, говорили правду. Зачем им лгать мне? Мой отец проживет еще по крайней мере две недели. Поэтому я попросила разрешения – я все еще была в мэрии, – забрать мою одежду и вещи у моего шурина, но он отказал мне. Они отвезли меня прямо из мэрии в лагерь.

В лагере мне выдали форму: красную футболку, черные брюки, кроссовки Adidas и несколько тапочек в китайском стиле. Это всё. Мне также сделали укол. Они сказали, что это прививка от гриппа. Затем, после месяца пребывания в лагере, у меня взяли образец крови. После этого они время от времени брали кровь на анализ. Я никогда не знала, когда это может произойти. Я не знаю, что они делали, какие-то эксперименты …

Я видела, что в лагерь привозили много казахов, пока я была там. Когда я спрашивала их, что они сделали, они отвечали, что навещали членов семьи в Казахстане, звонили в другие страны и тому подобное. Что касается меня, у нас в лагере были сотрудники службы безопасности, которые сказали мне, что Казахстан входит в список двадцати шести самых опасных стран, которые не подлежат посещению. В результате вашего визита, сказали они, вы будете перевоспитываться в течение года – вот тогда я и узнала правду. Не пятнадцать дней, а целый год! Я попыталась рассказать им о своем разрешении на поездку. Им было все равно. Вы гражданка Китая, сказали они, так что мы вас перевоспитаем – это наше право. Делайте то, что мы говорим вам, и пишите то, что мы говорим вам. Начались допросы. Они запросили мою полную биографию, включая имена всех моих родственников, особенно родственников, находящихся в тюрьме или за границей. Моего брата зовут Самедин, и они хотели знать, почему ему дали религиозное имя. Когда вы находитесь в лагере, вам продолжают задавать те же самые вопросы, снова и снова, в течение всего вашего пребывания. Девятнадцать раз: я считала. Меня допрашивали девятнадцать раз.

С июля по ноябрь я жила в одном исправительном учреждении, первом из нескольких. Там было восемьсот женщин. Я не видела никаких мужчин, кроме нескольких сотрудников службы безопасности. Нас было около пятидесяти женщин в классе, плюс три учителя и два охранника. В классе были видеокамеры, и в каждой комнате 360-градусные камеры работали двадцать четыре часа в сутки, снимая всё. Занятия – это то, что вы слышали. Нас заставляли говорить такие вещи, как “Я люблю Китай” и “Мне нравится Си Цзиньпин”. Нам сказали, что нашим главным приоритетом должно быть изучение китайского языка. Тогда мы сможем работать в государственных органах или получить работу в основной части КНР. Даже тогда мы знали, что это смешно. Я видела в лагере старух-инвалидов. Глухих девушек. Они могли получить работу на заводе? Я помню двух женщин, у которых не было ног. Как они могут работать? Но инструктор сказал, что даже без ног ваши глаза здоровы. Ваше сердце здоровое. Вы в любом случае будете годны для работы.

Когда мы не были на занятиях, мы жили вместе в длинном помещении – что-то вроде сарая. В каждом сарае жили тридцать три женщины. Мы были обязаны застилать наши постели каждое утро, как солдаты в армии, без единой морщинки. Однажды инспектору не понравилось, как я застелила постель. Он отнес мои простыни в туалет в углу и бросил их туда. То же самое было, если мы были слишком медленными – у нас было только три минуты, чтобы застелить наши кровати утром. В противном случае – в туалет.

Должна ли я говорить все это? Я не знаю. В любом случае, мое имя известно повсюду. Я уже говорила всё это раньше. Я больше не пытаюсь посетить Китай, даже чтобы увидеть свою семью. Скорее всего, я умру здесь.

В ноябре меня отвезли в новый лагерь, в медицинское учреждение – оно выглядело так, будто когда-то было больницей, новой больницей, – но они превратили его в лагерь. Со стороны оно выглядело неплохо. Время от времени, когда приезжал какой-нибудь инспектор из Центрального Комитета КПК – или, во всяком случае, из-за пределов Синьцзяна, – они пытались его приукрасить. Если присмотреться, то можно было увидеть колючую проволоку на заборах снаружи, которую они пытались замаскировать, добавляя также поддельные виноградные лозы, и они ставили искусственные цветы в каждое окно, чтобы скрыть решетку. Как только инспектор уезжал, они убирали эти украшения. Это был один из Центров профессионального перевоспитания Кульджинского региона.

Во втором лагере мне разрешали говорить с родственниками. Раз в неделю можно было поговорить с ними по телефону. И раз в месяц они могли навещать меня. Нас приводили в комнату с нашими родственниками на другой стороне, за стеной из проволочной сетки. Охранники снимали с меня наручники. Мы говорили через перегородку.

В основном мы ели только рис и паровые булочки – простые, пустые булочки, – во время каждого приема пищи. Возможно, они добавляли в тесто какие-то питательные добавки, я не знаю. Мы никогда не чувствовали себя сытыми. Однажды был китайский праздник, и они заставили нас есть мясо свиньи. Я имею в виду, что нас заставили есть свинину. Если вы отказывались от еды, как я делала раз или два, они надевали на вас наручники и запирали вас. Вы мыслите неправильно, объясняли они. Ваша идеология неверна. Вы, люди, подружитесь с китайским народом, сказали они. Сначала мы уничтожим вашу религию, потом уничтожим ваши экстремистские националистические чувства, а потом вы станете родственниками Китая. Мы будем посещать ваши свадьбы, а вы – наши. А на наших свадьбах вы будете есть свинину. Они приковывали вас наручниками к стулу и упрекали вас.

Почему вы отказываетесь есть эту пищу, предоставленную вам Коммунистической партией?  Вы просидите на этом стуле двадцать четыре часа. Они называли его черным стулом или львиным стулом. После первого отказа вы получали предупреждение, после второго – стул. Когда вы отказывались в третий раз, они отвозили вас в другое учреждение, где, как говорили, условия были более жесткими. В третий раз я не отказывалась.

Я проживала в основном с уйгурскими женщинами. Я думаю, что власти не хотели, чтобы я могла общаться с другими казашками. Они поощряли только один вид общения. Мой муж был в Казахстане, но для тех женщин, мужья которых были доступны, они могли встречаться с ними в лагере раз в месяц в течение двух часов в ходе супружеских визитов. Предоставлялась ​​комната. Их оставляли в покое. Мужьям говорили приносить простыни. Перед встречей с мужьями женщинам давали таблетку. А иногда, в ночное время, одинокие женщины … [замолкает].

Мне даже не следовало говорить “поощряли”. Они заставляли каждую женщину, у которой был муж, встречаться с ним. Даже пожилая женщина должна была лежать в постели в течение двух часов с мужем. Они стыдили старух. Разве вы не скучаете по своему мужу? А потом они водили женщин на водные процедуры. Что касается таблетки, которая выдавалась, я думаю, что это была противозачаточная таблетка. Власти не хотели никаких родов. Если вы были беременны, когда приезжали в лагерь, они проводили аборт. Если вы отказывались, они отвозили вас в более строгое учреждение, без свиданий с родственниками. Это то, что я слышала.

С ноября по июль я находилась в больнице, превращенной в лагерь. Я помню, как однажды они заставили нас сжечь кучу молитвенных ковриков, которые они собрали из домов людей. Пока мы работали, они задавали нам вопросы: почему у вашего брата религиозное имя? У вас дома есть Коран?

В июле меня перевели в третий лагерь. Это была обычная школа, которую они превратили в лагерь перевоспитания. Больше всего мне запомнилось, что в этом лагере не было туалетов. Нам приходилось пользоваться ведром. И, как я уже говорила, в классе было пятьдесят человек. Здесь нас тоже допрашивали, расспрашивали о наших мужьях и детях. Иногда увозили по три-четыре женщины за раз. Эти женщины никогда не возвращались. Вскоре на смену им привозили других женщин.

В августе я отправилась в четвертое и последнее учреждение – нас перевели туда за ночь, – где я прожила остаток своего заключения. Они продолжали обещать освободить нас в конце концов. Если будете хорошо себя вести, говорили они, через месяц мы научим вас профессиональным навыкам. Если улучшатся ваши идеи. Они так и не научили нас профессиональным навыкам, но 6 октября 2018 года в лагерь прибыло несколько чиновников из числа этнических казахов. Один из них сказал, что приближаются хорошие новости, и на следующий день были освобождены около 250 женщин. Из них около 150 были казашками. Я знаю это, потому что они отделили казашек от остальных и посчитали нас. Когда нас разделили, они сказали нам, что мы должны держать рот на замке. Они сказали: вы должны сделать наши две страны друзьями. К вам будут относиться по-дружески, но из Казахстана приходят опасные идеи, поэтому, как только вы вернетесь в Казахстан, говорите только хорошие вещи о лагере. Здесь подразумевалась угроза. Когда одного члена семьи берут на перевоспитание, за ним часто следуют другие. Взяли младшего брата моего мужа. Это паутина. Они забирают всех.

Когда меня освободили, меня отвезли обратно в Кульджу, в деревню моего мужа, где власти устроили церемонию для меня и некоторых других женщин из деревни. Там подняли китайский флаг, установили трибуну. Власти заставили каждую из нас выступить. Мы должны были сказать хорошие вещи о лагере. Они рассказали местному населению о моих достижениях. Видите, сказали они, Гульзира теперь хорошо образована. Теперь она будет работать у вас учительницей.

Наконец, я отправилась в деревню отца. Мне удалось с ним увидеться. Но даже здесь моя невестка была вынуждена шпионить за мной. Власти попросили ее понаблюдать за мной и послушать, что я скажу. Я провела пять ночей в доме моего отца. Потом они собрали всех женщин в этом районе, приехавших из Казахстана, и сказали нам, что мы будем работать на фабрике.

Пока все это происходило, мой муж работал над моим освобождением. Вместе с организацией “Атажурт” он выкладывал видео о моем задержании в Китае. Но я этого не знала. Меня отвезли обратно в деревню мужа и заставили работать на фабрике. Я думала, что меня отправят обратно в Казахстан, но люди, которых я спрашивала, говорили противоречивые вещи, и в конце концов меня отправили на фабрику. Я полагаю, что это было чем-то вроде потогонного цеха, выпускающего перчатки. Мне сказали, что фабрика производит сумки и кое-какую одежду, но я всегда работала только с перчатками. Нам объяснили, что продукция экспортируется и продается иностранцам. Вы зарабатывали там немного денег, но если вы переставали работать, власти отправляли вас обратно в лагерь. Так что особого выбора не было. Они приказали мне подписать контракт с согласием работать на этой фабрике в течение года. В итоге я проработала там полтора месяца. Это была сдельная работа. Я зарабатывала одно цзяо7 за каждую перчатку, которую я производила. В сумме я изготовила более двух тысяч перчаток и заработала 220 юаней8. Таким образом, вы видите, что это было похоже на рабство.

Одна хорошая вещь, может быть, единственная хорошая вещь, в отношении фабрики заключалась в том, что нам снова разрешили иметь телефоны. Мы могли звонить нашим близким. Прошло больше года, и я наконец услышала голос своего мужа. Однажды я сфотографировала фабрику на свой телефон и отправила фото мужу. Он показал его Серикжану, который опубликовал снимок. Мой телефон отобрали. Потом меня допрашивали. Они задавали все те же вопросы, которые задавали много раз, и даже больше, всю ночь напролет. Но это сработало. Меня отпустили. Они отвезли меня обратно в деревню моего мужа. Его родственники разгневались на меня из-за того, что сделал мой муж. Что ты наделала, спрашивали они. Ты попала в международные новости! Мои родственники написали сообщения моему мужу. Перестань жаловаться, писали они ему. Ты должен прославлять страну! Ты должен благодарить правительство и партию!

В январе меня снова отвезли к отцу. Я снова увидела отца, возможно, в последний раз. Теперь он нуждается в уходе, как ребенок. Полиция сказала моему отцу и родственникам, что мне лучше не говорить о лагере, иначе отца арестуют. Они сфотографировали нас, когда мы все вместе пили чай. Вернувшись в мэрию, я должна была написать письмо с благодарностью партии за то, что она перевоспитала меня за полтора года. Затем, на границе, они допрашивали меня еще четыре часа. Наконец, мне позволили пересечь границу.

Наверное, это длительное последствие лагеря: я всегда чувствую усталость. У меня больше нет энергии. Врачи говорят, что у меня проблемы с почками. Мне очень повезло, потому что мой муж находился здесь. Это из-за него меня освободили. В лагере были женщины, у которых не было никого за пределами Китая, чтобы помочь им. Их вывозили на основную часть КНР для работы на заводах. Что с ними стало?

Я думаю, что пока Си Цзиньпин не умрет, жизнь казахов в Синьцзяне не изменится. Это так же, как было во времена Мао. Но я посвящу свою жизнь тому, чтобы помочь им. Даже если это означает, что моя семья отвернулась от меня. Даже моя падчерица, которая сама содержалась в лагерях, говорит мне, чтобы я перестала жаловаться. Но я не перестану. Вы можете прийти поговорить со мной в любое время. Но я не знаю своего номера телефона. У меня плохая память. Она ухудшилась с тех пор, как я была в лагерях. Ухудшилось внимание. И я забыла еще одну вещь: в лагерях нам выделяли всего две минуты на поход в туалет. Если мы не могли уложиться в это время, нас били палкой. Я  перенесла пять или шесть побоев, потому что иногда была медлительна. Только по голове. Они всегда били нас по голове.

Гульзира Ауелхан, 40 лет

Интервью взято в апреле 2019 года

Рассказ Гульзиры – это редкий взгляд из первых рук внутрь канала “лагерь-фабрика”, на который ссылаются несколько свидетельств из Синьцзяна. Позже я узнал, что новостные организации нашли фабрику, где, как она утверждает, она была вынуждена производить перчатки. Согласно статье, опубликованной агентством Agence France-Presse, она работала в компании по производству одежды Yili Zhuo Wan Garment Manufacturing Company в Или-Казахском автономном округе в составе Синьцзяна. Фирма производит перчатки на $15 млн в год на экспорт, в основном в Европу и Северную Америку.  “У нас более 400 квалифицированных и опытных работников”, – говорится в профиле компании в онлайн-магазине Alibaba.

Если я не вернусь, у моих родственников будут проблемы

Моя мать всю жизнь проработала учителем физики в Китае. Она вышла на пенсию и приехала сюда, чтобы помочь нам с уходом за детьми, когда моя жена вернулась на работу. Она продолжала ездить в Китай раз в год для получения пенсии. Она прилежно ездила туда каждый год. Во время ее последнего визита власти забрали ее паспорт. Шли месяцы. Всякий раз, когда она проверяла его статус, ей говорили, что ее документы находятся в высших инстанциях. Мы ничего не можем сделать, утверждали они.

В декабре я услышал от родственников в Урумчи, что моя мать сходит с ума. Она потеряла последнюю надежду вернуться в Казахстан. Это раздавило ее. Мне сказали, что она не спала целый месяц. Даже в Казахстане ее здоровье оставляло желать лучшего. Ей делали операции на желчном пузыре, на матке. Я хотел узнать, как у нее дела, но всегда было трудно общаться через ее родственников. Мы никогда не могли долго разговаривать. Как она там? Это все, что я мог спросить. Твоя мать опять жаловалась, отвечали они. Возможно, я больше не увижу своих детей, сказала она. Наверное, я так и умру.

В январе этого года она была помещена в психиатрическую больницу в Урумчи. Она пробыла там неделю. Мои родственники навестили ее и позволили  мне поговорить с ней по телефону. Я не знал, что сказать. Я просто сказал ей, чтобы она заботилась о своем здоровье. Теперь она вернулась к родственникам, но они потеряли терпение по отношению к ней. Она практически стала инвалидом. Пусть родственники твоего отца позаботятся о ней, сказали они мне. Мы должны работать. Мы больше не можем за ней присматривать.

Трижды в местное консульство приезжала делегация из Китая, и каждый раз я встречался с ней. Первый раз – в октябре 2018 года, второй – в ноябре. Чиновники не могли сказать мне ничего конкретного о моей матери. Я пошел на встречу в третий раз в январе этого года. На этот раз они сказали мне, что, вероятно, она не хочет возвращаться. Это ее выбор, сказали они.

Я слышал, что власти разрешают некоторым китайским казахам приезжать в гости. Члены семьи в КНР являются гарантами – они столкнутся с проблемами, если их родственник не вернется в Китай. Будут приговорены к лагерю, наверное. Я встречал несколько таких приезжих китайских казахов. Один из них – свекор сестры моего двоюродного брата. Он находился здесь в течение двух-трех недель. Я отвел его в сторону, чтобы спросить, почему он планирует вернуться: почему бы вам не подать заявление на гражданство здесь? Он сказал: если я не вернусь, у моих родственников будут проблемы. Поэтому я вернусь. Власти могут достать вас даже на расстоянии. Этому свёкру восемьдесят лет, и он не всегда может себя контролировать. Его родственники держат его в доме. Даже в Казахстане его не выпускают на улицу. Они боятся, что он слишком много говорит.

Бауыржан Ержан, 35 лет (Бекезада Мукаш, мать)

Интервью взято в мае 2019 года

Они просто сказали, что это неправильно – поехать в Казахстан и завести ребенка

У Бикамаль трое детей. Двое младших сейчас находятся в комнате с нами и ползают повсюду.

В Китае мой муж работал на нефтяном месторождении Карамай. Он был рабочим паровой установки, производил пар для нефтяных насосов.

Когда он вышел на пенсию, мы с двумя детьми переехали в Казахстан. Затем моя дочь родилась здесь в декабре 2016 года. В мае 2017 года, когда ей было шесть месяцев, начальник мужа на нефтяном месторождении позвонил и сказал, что ему нужно вернуться в Китай. Для этого не было никаких оснований. Вы должны навестить нас, сказал он. Просто приехать. Муж сделал так, как его попросили. Как только он пересек границу в Хоргосе, его увезли. Сначала власти отвезли его на нефтепромыслы. Оттуда его увезли в расположенный неподалеку лагерь перевоспитания – лагерь Майтау. Полицейские принесли сумку моего мужа его сестре и сказали ей, что они допрашивают его. Она знала, что это означает: что его направляют на учебу.

Прошло уже два года, а его так и не освободили. Я слышала, что его перевели во второй лагерь, и, насколько мне известно, он все еще там. Ирония заключается в том, что незадолго до того, как он уехал в Китай, он подал наши документы на получение гражданства Казахстана. По состоянию на сентябрь 2017 года, мы все граждане Казахстана! Но я даже не могу ему сказать об этом. У меня нет никакой связи с моим мужем. Прошлой зимой я слышала, что моя свекровь встречалась с ним в лагере. Но между ними была сетчатая перегородка. Они могли говорить только по телефону. Я спросила ее, почему его задержали, но никто не знает. У нас нет никаких долгов. У нас нет никаких юридических проблем. Я просто не могу найти причину.

Мои родственники сказали мне, что чиновники пришли в дом сестры моего мужа и сказали им, что я так же виновна, как и мой муж, из-за того, что я родила ребенка в Казахстане, и намекнули, что если я приеду в Китай, я тоже буду задержана. Они просто сказали, что это неправильно – поехать в Казахстан и завести ребенка.

—Бикамаль Какен, 42 года (Адельхазе Мухай, муж)

Интервью взято в мае 2019 года

Он одиночка, застенчивый и скромный человек

Ерзат – художница. Она рисует насыщенные пейзажи гор и усеянных юртами лугов, населенных кочевыми воинами прошлых веков. Деревня, где она родилась, находится в самом северном углу Синьцзяна, недалеко от гор, которые пересекают современные границы с Монголией и Россией.

Для этого не было никаких оснований. Вы должны понимать – никаких. Мой брат никогда не совершал преступлений. Его задержали, и мой отец, который живет в Китае, не смог с ним встретиться. Более двух лет отец не может увидеть своего сына.

Бьерзат на три года моложе меня. Я приехала в Казахстан учиться живописи в академии художеств, но мой младший брат и отец всегда жили в Китае. Бьерзат навещал меня здесь лишь дважды. Он мало путешествует. Он фермер, как и наш отец. В основном растит пшеницу. Он всегда был скромным, очень застенчивым – почти изнурительно застенчивым. В детстве мы никогда не ссорились; он был настолько тихим. Он любил работать с деревом. В качестве подработки он производил неполированную древесину для мебельщиков в нашей деревне. Но главной его работой была забота о нашем отце. Я находилась здесь; он был рядом с отцом. Наш отец стар и искалечен, и Бьерзат заботился о нем и работал на ферме.

Они пришли за ним в апреле прошлого года, когда он обрабатывал дерево в своей мастерской. Сначала его привезли в какой-то следственный изолятор. Как только его арестовали, отец отправился в полицейский участок. Они сказали ему, чтобы он не волновался. Наверное, мы его выпустим в ближайшее время, сказали они. У нас и так слишком много людей в тюрьме. Но он был приговорен к семнадцати годам лишения свободы. Ни мой отец, ни я не знаем, почему. Власти уведомили моего отца только один раз, когда он уже был приговорен. Я даже не знаю, был ли какой-то суд. Но мой брат не молился. Он не исповедовал ислам. Он даже не держал в доме Корана. Он никогда никого не трогал, он был очень сдержан. Он был женат недолго, но они развелись уже в следующем году.

Я пыталась выяснить через своего отца, какое преступление совершил брат, и почему он получил такой длительный срок. Но он ничего не знает. Я знаю, что брат не пьет и не курит. Это все, что я могу предположить в качестве причины ареста. Ныне это вызывает подозрение в Синьцзяне. Этому воздержанию приписывают религиозный подтекст. Один из моих родственников рассказал мне историю о том, как он посетил соседнюю деревню и нашел там культурную ассоциацию, члены которой были пьяны. Он узнал, что они всегда пьяны. Один из них объяснил, почему. Если мы не будем пить, сказал он, власти нас достанут. Так что, возможно – я догадываюсь – вина моего брата в том, что он не пьет и не курит. Не знаю. Он одиночка, застенчивый и скромный человек. Они просто не могли оставить его в покое.

—Ерзат Болатхан, 37 лет (Бьерзат Болатхан, брат)

Интервью взято в мае 2019 года

Было бы неплохо знать свой последний день заключения

Рахима работает в швейной мастерской.

Да, я была в лагере. Более года…

Мы думали о наших детях, понимаете? И об их будущем. Вот почему мы переехали сюда. Мы приехали, потому что это родина. Все казахи должны вернуться в Казахстан! Это то, что нам сказали. Итак, в 2013 году мы приехали: мы с мужем и наши четверо маленьких детей – две дочери и два сына. Но поскольку у меня было разрешение на безвизовые поездки, я ездила туда и обратно. Мои родители всё еще были в Китае, так что я навещала их. И до 2017 года не было никаких проблем. Пересекать границу было легко. В то лето я даже работала на границе, в Международном центре пограничного сотрудничества в Хоргосе. Это зона свободной торговли. Вы знаете об этом? Я работала переводчиком на одном из китайских базаров – на рынке Юй. Казахи ездили туда покупать китайские товары. Я работала в качестве переводчика. Когда мои дети начинали учебу в школе, я вернулась в Алматы. В августе 2017 года мои родители вызвали меня обратно в Китай. К ним приходили представители властей.

Родители живут в очень маленькой деревне в округе Текес. Она просто называется Военная конная ферма. Когда я приехала, власти хотели меня видеть. Они взяли у меня образец крови, отпечатки пальцев, записали мой голос на компьютер, сфотографировали меня в фас и в профиль, а затем отпустили. В то время они не сказали мне, для чего это. Я не понимала. Они взяли мой номер телефона, и я вернулась в Казахстан. Позже в том месяце они позвонили мне и сказали, что я должна снова приехать в Китай. Сначала я сказала “нет”. Три дня спустя позвонили мои родители. Власти должны были снова встретиться с ними. Так что, как видите, мне пришлось приехать.

В октябре того же года я пересекла границу, переночевав в гостинице в Хоргосе. На следующий день я добралась до своей деревни и провела ночь в доме моих родителей. Утром шестнадцатого числа явились представители властей. Они сказали моим родителям, что если я не поеду с ними, то мы нарушим какой-то закон. Они сфотографировали мою мать и отца, сфотографировали дом, а потом забрали меня. Они не сказали мне, что везут меня в тюрьму. Они сказали, что я просто должна ответить на несколько вопросов.

Я была доставлена в тюрьму на новом для меня виде транспорта – полицейском автомобиле. Охранники ничего не сказали, ничего не объяснили. Когда я уже собиралась войти в тюрьму, мне надели наручники и наножники. Именно тогда я поняла, что не вернусь домой.

В тюрьме нас было много. В каждой комнате было по двадцать девушек, и комнат было много. Мы сидели, стояли и ели в этой комнате. Мы там также спали. Не было ни спортзала, ни двора. Мы находились в комнате день и ночь. Охранники не были жестокими. Они не били нас просто так, но мы не могли уйти, и если мы не следовали инструкциям быстро, они кричали и оскорбляли нас. Со временем я познакомилась с несколькими другими женщинами. С некоторыми я поддерживала контакт, если мне удавалось найти их после нашего освобождения. Некоторые из них провели там много времени. Что касается меня, то я провела в тюрьме всего семьдесят дней. В декабре того же года меня забрали из тюрьмы в лагерь.

Они называли его Центром профессиональной переподготовки. Мы занимались на уроках китайского языка с утра до вечера, каждый день. Мы также изучали внутреннюю политику КНР. Я уже говорю по-китайски – работала переводчиком, – так что эти уроки мне не приносили пользы. Но забудьте обо мне – в лагере были люди, окончившие колледж! Кто я такая, чтобы жаловаться? Что там делали эти люди?

Все это время я не понимала, что происходит. Я задавалась вопросом: что я сделала не так? Какое преступление я совершила? Почему я здесь? Когда я спросила в лагере, мне сказали, что я нахожусь здесь, потому что они нашли приложение WhatsApp на моем телефоне. Вы виновны в использовании WhatsApp, сказали они. Они утверждали, что это противоречит закону. Это иностранное приложение: почему вы используете его в Китае? Я сказала им, что живу в Казахстане. Я купила телефон там! Я пыталась объяснить. Но теперь мне, конечно, ясно, что это был всего лишь предлог. Если бы не было WhatsApp, они нашли бы другую причину. У каждого там была своя история. Некоторые из них были похожи на мою. Некоторые говорили, что их обвинили в чтении намаза или изучении Корана. Некоторые носили хиджаб. Я слышала их истории, когда мы были вместе в нашей спальне, другой большой комнате, в которой жили двадцать или тридцать человек. Мы могли говорить в этой комнате. Снаружи вообще было запрещено издавать звуки.

Власти в лагере были очень строги, гораздо строже, чем в тюрьме. Они обращались с нами не как с людьми, а как с животными. Они били нас, допрашивали, наказывали, заставляя стоять часами, обзывали дурными словами, кричали на нас. Однажды мы вместе поднимались по лестнице по пути на занятия, и мне стало плохо. В тот день у меня болела голова. У меня закружилась голова, я споткнулась, потом начала падать, и кто-то – один из охранников, – ударил меня электропогонялкой. Вся моя рука онемела. Другая учащаяся была вынуждена поддержать меня, чтобы я не упала. Затем нам пришлось продолжать двигаться, чтобы добраться до класса.

Они постоянно использовали эти электропогонялки.

Утром мы пили кипяченую воду, один стакан, и ели простую паровую булочку. На обед мы ели китайскую капусту, сваренную в воде, вот так просто. На ужин у нас часто было то же самое. Мяса не было. Может быть, раз в месяц мы ели плов9.

Это была одна и та же ситуация в течение всего года. Нам никогда не говорили, когда нас выпустят, если вообще выпустят. Мы ходили на занятия каждый день. Раз в неделю нам давали возможность поупражняться час на огороженном дворе на открытом воздухе. Было бы неплохо знать свой последний день заключения – чтобы иметь возможность с нетерпением ждать его, – но они никогда не говорили нам. Каждый день был точно таким же, как предыдущий. Некоторые люди находились в лагере уже год, когда я туда приехала. Я подозреваю, что некоторые из них до сих пор там. Некоторые, как я слышала, впоследствии были приговорены к тюремному заключению сроком от пяти до двадцати пяти лет. Власти утверждали, что нас обучают, но я думаю, что их единственная цель – уничтожить религию, уничтожить национальность, уничтожить традиции.

Пока я была в лагере, начиная с августа прошлого года, мой муж и дети начали подавать петиции и создавать видеоролики о моем деле. Они начали оказывать давление на власти. Я думаю, что именно из-за петиций мое дело было обнародовано, и я смогла вернуться. Все это случилось внезапно в один прекрасный день. Охранник вошел в нашу комнату и громко прочитал мое имя. Четверо из нас были вызваны, и нам сказали, что мы вернемся в наши дома. Сначала меня отправили в дом родителей, но даже после этого какое-то время они не давали мне паспорт. Моя семья была вынуждена продолжать жаловаться. Я вышла из лагеря в октябре, и, наконец, смогла покинуть Китай в декабре. Так что я нахожусь дома только пять месяцев.

За исключением того дня, когда я прибыла, и того дня, когда я уехала, только один день в лагере отличался от других. Это был день открытого судебного разбирательства. Власти привели семь женщин из соседней тюрьмы, которых обвинили в том, что они собрались в частном доме, чтобы вместе помолиться. Во время Рамадана, в вечернее время, отмечается ауызашар10, и семь женщин организовали трапезу и молитву. Таким было их преступление. На суде власти зачитали эти обвинения и приговорили каждую из женщин к семи годам лишения свободы. Они назвали это открытым судом. Ни одна из женщин не произнесла ни слова.

Рахима Сенбай, 31 год

Интервью взято в мае 2019 года

Типичный мусульманин

Жумугали сидит между двумя своими сыновьями. Время от времени он протягивает руку, чтобы коснуться младшего. Тот, что постарше, задумчив. На футболке Жумугали – фраза на английском языке: “Бегите со всех ног”.

Моя жена – домохозяйка. Она никогда не работала вне дома. Я думаю, что единственная причина, по которой ее удерживают – это добраться до меня. Когда я жил в Китае, я практиковал ислам. Я был набожным мусульманином. Вы знаете, в мире есть много типов мусульман. Я был типичным казахским мусульманином. Я иду по пути, установленному Духовным управлением мусульман Казахстана. Я не против китайского правительства. Я не призываю к его свержению. Я знаю, что есть мусульмане, которые призывают к этому, но я не один из них. Я не могу понять, чего власти хотят от меня. Но я слышал, что у них есть список тех, кто исповедует ислам. И я не просто практиковал ислам, я работал в местной мечети: я помогал в ее строительстве. Я был помощником имама.

В мае 2017 года моя жена взяла нашего годовалого ребенка в Китай навестить родственников. Она провела там неделю. Затем в аэропорту Урумчи ее не пустили на борт самолета. Власти забрали ее паспорт. Потом ее посадили под домашний арест. Теперь, поскольку у нее нет паспорта, она не может уехать, никуда не может уехать. Прошло уже почти два года. Власти сказали моей жене, что я должен вернуться в Китай с моими сыновьями. В первый раз они сказали ей об этом пару месяцев назад. Она не может сказать это открыто, но я чувствовал, что она не хочет, чтобы я приезжал, что она боится. Я слышал это в ее голосе по телефону. Но всё, что она сказала, это то, что именно по этой причине власти не отпускают ее.

Здесь двое моих сыновей и мой старший брат Озаблед, который является умственно отсталым. Мы всегда заботились о нем. Итак, у меня двое детей и брат, о котором нужно заботиться, и вот уже два года у меня нет официальной работы. Я работал в качестве водителя такси. Конечно, мой младший сын здесь почти не помнит свою мать. Ему не было и шести лет, когда она уехала. И посмотрите на другого – он похудел!

—Жумугали Жалел, 27 лет (Гульнар Мурат, жена)

Интервью взято в мае 2019 года

Погода портится

Билимбек родом из села Шункыр, что в Алтайских горах, недалеко от Монголии. Там он изучал гидротехнику. В Казахстане он работает пастухом.

Моя жена была школьной учительницей, преподавала китайскую каллиграфию казахским детям. Большая часть ее работы была в Китае, поэтому она сохранила свое гражданство, когда мы переехали сюда с нашей дочерью. Она жила в Китае в течение учебного года, а затем приезжала к нам летом и зимой. Нам тоже было легко приезжать к ней: мы просто пересекали границу.

Мы с Бакытгуль знаем друг друга с детства, когда жили в одной деревне в Китае. Мы женаты уже тридцать лет. До 2012 года у нас там был общий дом. Потом я продал его, и она жила в общежитии с другими учителями. Уже тогда мы чувствовали, что внутренняя политика Китая начинает ужесточаться. Чувствовались изменения. Мы хотели выбраться оттуда. Мы надеялись, что она скоро поселится здесь, но пока нам нужна была работа. Моя дочь учится на седьмом курсе медицинского института. Она готовится стать педиатром. Мы копили деньги, готовясь начать нашу жизнь здесь как семья.

Так что моя жена продолжала работать, несмотря на ее возраст. Два года назад она перенесла операцию на бедре. У нее проблемы с вертлужной впадиной, где таз встречается с бедром. Недостаточно жидкости. Ей заменили суставы. После этого ей пришлось пользоваться палочкой, и долгое время она выздоравливала в доме родственника в Китае. [Он показывает на своем телефоне фотографию хрупкой женщины, одетой во все розовое. Она использует ходунки.] Она восстанавливалась в течение почти года. В апреле 2017 года она вернулась в общежитие и вновь вышла на работу.

Именно тогда ее задержали и направили в лагерь.

Прошло уже четыре месяца, и я не знаю, что с ней случилось. Я не разговариваю с ней напрямую, но моя сестра живет неподалеку. Мы используем те же кодовые слова, что и другие: какие новости? Как погода? Моя сестра была ее коллегой. Они учились в одной школе. Мы на связи, но я не решаюсь ей позвонить. Последний раз я говорил с ней десять дней назад. Мне остается только ждать и надеяться, что она позвонит. Она и сама может сейчас оказаться в лагере. Они все говорят, что это неизбежно. Мои родственники все согласны с этим. В конце концов, всех посадят в лагерь. Все члены моей семьи только и ждут, что их поместят в лагерь. Говорят, что погода портится. Скоро мы будем учиться.

Билимбек Суттибай, 54 года (Бакытгуль Айташ, жена)

Интервью взято в августе 2018 года

“Мы хотим, чтобы вы опубликовали свою статью как можно скорее, чтобы мои дети скоро увидели мать, чтобы она помогала мне с моим братом”, – говорит Жумугали.

“Всякий раз, когда здесь бывает журналист, я прихожу поговорить в надежде на какие-то позитивные действия, – говорит Жайнагуль. – Но пока ничего не произошло. Даже если это маленький прогресс, мы на что-то надеемся. Может быть, его переведут под домашний арест”.

“Я направил письмо в Министерство иностранных дел Казахстана, – говорит Бауыржан. – Это была просьба о воссоединении семьи. Я не получил ответа”.

“Мы получили письмо от Министерства иностранных дел, – говорит Гульшан. – В нём говорится, что они не могут вмешиваться во внутреннюю политику Китая”.

“Нас здесь восемь человек, это граждане Казахстана, которые были освобождены, – говорит Орынбек. – Мы просим по миллиону долларов у китайского правительства. Конечно, оно не будет платить”.

“Наше единственное желание – чтобы он жил под домашним арестом”, – говорит Гульсерик.

“Я хочу, чтобы он вернулся в Казахстан, – говорит Маденгуль. – Он хотел жить в Казахстане”.

“Это наша просьба: мы хотим внимания со стороны правозащитных организаций. Наша семья разлучена. Наша единственная просьба – объединить нашу семью. Мы скучаем по нашим внучкам. Мы беспокоимся об их судьбе”, – говорит Гульжанат.

“Я написал очень много петиций, – говорит Оралбек. – В Министерство иностранных дел, в партию “Нур Отан”11. Я даже получил ответы. В одном из них говорится, что моя жена является иностранной гражданкой, но что они будут пытаться найти положительное решение”.

“Конечно, мы требуем, чтобы они вернули документы моего отца, чтобы они вернули его семье”, – говорит Магира.

“Я хочу знать о его состоянии, – говорит Акикат. – Я также хочу, чтобы был открытый суд, где власти могут представить некоторые доказательства того, что он сделал”.

“Мое единственное желание – чтобы международное сообщество знало о репрессиях в Китае в отношении мусульманской общины, особенно этнических казахов, – говорит Билимбек. – У нас так много разобщенных семей, дети разлучены с родителями, жены разлучены с мужьями”.

“Я мечтаю только о том, чтобы мой муж вернулся, – говорит женщина, которая просит не называть ее имени. – Нам ничего не нужно: просто верните его паспорт. Это моя единственная просьба”.

Ночью мы сжигали всё

Как мы познакомились? Это было в кафе в Алматы. 8 марта – в Международный женский день! [Смеется] Он уже год жил в Казахстане. Мы представились и обменялись номерами телефонов, а позже он позвонил мне и пригласил на свидание. В то время я была студенткой. Я училась на инженера в Алматинском университете энергетики и связи. По образованию я инженер-теплотехник.

Мой муж уйгур, как я, хотя он приехал из Китая, иностранец. Когда мы поженились, мы не удосужились официально зарегистрироваться в Казахстане. Мы просто пошли в мечеть. Имам там женил нас.

Через год у нас родился сын. Мы жили в Чундже, недалеко от китайской границы, и я могу вам сказать, что там нет большого спроса на мою специальность. Я не могла найти работу. Я работала с мужем, импортируя фрукты и овощи из Китая и продавая их оптом и в розницу в Казахстане. Но дела шли плохо. Затем, в 2013 году, я снова забеременела. Мы решили попытать счастья в Китае.

В течение следующих четырех лет мы жили в основном в Урумчи. Потом мы переехали в Кульджу, в город, где жила его семья. Мы уже знали о лагерях. Мы знали об арестах. Мы жили в течение месяца в Кашгаре в 2016 году, ремонтируя дом, принадлежащий семье моего мужа, чтобы сдать его в аренду. Когда мы добрались до Кашгара, мы были потрясены. Власти останавливали автомобили на каждом углу, проверяли наши телефоны, заходили в наши дома, чтобы подсчитать количество людей внутри. Мы не могли поверить некоторым слухам, которые до нас доходили. Людей задерживали за то, что у них на телефонах были фотографии турецких кинозвезд, молодых матерей разлучали с детьми и заставляли работать на фабриках, как рабов.

Ситуация ухудшилась после того, как мы переехали в Кульджу. Учителя в школе моего сына останавливались у нашего дома, чтобы предупредить нас не молиться перед ним. Оказалось, что чиновники допрашивали детей в школе поодиночке, спрашивая, молятся ли их родители. Сама молитва стала основанием для задержания. Конечно, мне пришлось перестать носить головной платок. Даже пожилым женщинам приходилось ходить с непокрытой головой. Я сняла его и – как вы видите, сейчас не ношу.

В Кульдже каждый понедельник каждый житель нашего района должен был прийти в районный офис, поднять флаг КНР и спеть государственный гимн. На этих собраниях учитывалась посещаемость, поэтому приходилось присутствовать. Иногда были объявления. Однажды утром в понедельник нам сказали, что теперь нам запрещено иметь дома Кораны или любые книги с арабской вязью. Поэтому я пошла домой и сожгла наш Коран.

Мы жили в страхе. Все боялись полиции. Если кто-то стучал в дверь, мы пугались. Люди больше не приветствовали друг друга на улице. А что делать, если их родственников уже увезли в лагерь? Откуда вы знаете, с кем безопасно разговаривать, а кто может навлечь на вас неприятности? Вас могут спросить: откуда вы знаете этого человека?

Местная полиция любила говорить, что она наблюдает за нами через свою спутниковую систему. “Мы знаем, что вы делаете на своих кухнях, – говорили полицейские. – Мы знаем всё”. В то время у нас был друг. Полицейский сказал ему, что установлено специальное оборудование, которое позволяет им видеть происходящее в доме прямо сквозь стены, и что ничто не могло быть скрыто. Кто знает, что теперь правда? Поэтому ночью мы сжигали всё – Кораны, молитвенные коврики, традиционную одежду. Мы сжигали их ночью, потому что боялись, что спутники могут увидеть нас днем.

Как иностранка, я, конечно, интересовалась политикой, новостями, но нам пришлось уничтожить наши телефоны. Мы были слишком напуганы. Я боялась, что власти увидят, какие сайты я посещала. Я уже удалила все иностранные приложения на нашем телефоне, даже маленькие игры, которые нравились моим детям. Потом мы вообще избавились от своих телефонов. Я представляла себе, что скажет полиция: почему вы позволяете своим детям бродить по интернету и скачивать приложения с иностранных сайтов? Моим детям понравилась одна особенная игра про кота под названием “Мой говорящий Том”. Это было безобидно. Но даже детская игра могла послужить поводом для отправки кого-то в лагерь.

Это было совершенно непредсказуемо. Возьмем, к примеру, моего племянника. У моего племянника есть друг, который никогда не знал своего отца. Отец уехал в Афганистан, когда он был еще в утробе матери. Он никогда его не видел. Спустя годы отец позвонил из Афганистана. Сын позвонил матери, мать позвонила моему племяннику – длинная цепочка телефонных звонков. Полиция отследила звонки и забрала всех до единого в лагеря, даже моего племянника. Из-за этого, из-за телефонного звонка, мой племянник провел год в лагере. Когда он вышел, он был другим человеком.

1 мая 2018 года моему мужу позвонили по телефону. На другом конце провода был чиновник. “Вы дома? – спросил чиновник. – Пожалуйста, оставайтесь там. Мы должны задать вам несколько вопросов”. Появились несколько полицейских, но не в форме, а в штатском. Они вошли в наш дом и сели рядом с моим мужем. Они хотели узнать о его детстве. Когда ему было четырнадцать лет, он вместе с соседом некоторое время изучал Коран. Они знали об этом. “Итак, – сказали они, – оказывается, что в молодости вы изучали Коран”. Мой муж признался в этом, но сказал, что он был несовершеннолетним. Полицейские посовещались между собой. “Тогда нам придется задержать ваших родителей”, – сказали они. “Нет, – сказал муж. – В таком случае мне тогда было шестнадцать”. По правде говоря, он не изучал Коран в официальной школе. В его деревне был один старик, учитель, знавший Коран. Подростки собирались в группу у него дома для учебы. Мой муж посещал эти занятия некоторое время. Полицейские приняли это объяснение и ушли. Почему-то мы считали, что на этом дело закрыто.

Через четыре дня, 5 мая, его забрали. В тот день полиция снова позвонила моему мужу и попросила его подойти к ближайшей полицейской будке. На каждом перекрёстке в Кульдже есть полицейская будка. Он ушел из дома вместе с братьями. В будке его уже ждал полицейский. Когда мой муж подошел, его спросили: вы Нурмамет Маментимин? Как только мой муж передал свое удостоверение личности, на него надели наручники. Его братья наблюдали за всем происходящим. Мой муж понял, что его отправляют в лагерь. Он обратился к полиции с просьбой. “Мой отец, – сказал он. – Мой отец, он в инвалидном кресле. Он инвалид. Могу я попрощаться с отцом?”

Они отвезли его обратно в наш дом. Это был большой дом. Мы все жили там вместе: братья моего мужа, их семьи, и отец моего мужа. Там я видела его в последний раз. У нас было время попрощаться. Я помню наручники. Это не были крошечные браслеты. Они были огромными, и их было невозможно не заметить. Мои дети увидели своего отца в наручниках. Они были удивлены. Мой сын был достаточно взрослым, чтобы задаться вопросом: является ли мой отец преступником?

Мы дали ему теплую одежду. Мы уже знали, что в лагерях очень холодно. Мы слышали, что там холодно. У дома, рядом с полицейской машиной, мы попрощались. Мы плакали. Затем они накинули ему на голову черный колпак и повели в машину. Мы стояли прямо там, вся его семья. Соседи могли видеть нас – все могли видеть, как надевают колпак. Я думаю, они хотели, чтобы все видели.

Таким образом, они забрали его, лишь потому, что двадцать лет назад, когда ему было четырнадцать лет, он вместе с другими подростками изучал Коран в доме одного старика. Расспросив вокруг, мы выяснили, что полиция задержала всех этих подростков, или бывших подростков – всех, кто там учился.

Нам сказали, что его везут в лагерь Жулииз – мне показалось, что именно так  прозвучало название. Это примерно в пятнадцати милях от Кульджи. Но мы никогда не видели его там, и у меня не было никакого контакта с ним в течение года. Лагерь находился недалеко, но никто из нас не осмеливался его посетить. Один местный полицейский, который сжалился над нами, приходил к нам домой, чтобы сказать, что с ним все в порядке. Не беспокойтесь, говорил он нам. У него всё хорошо.

Через месяц после ареста мужа я вернулась с детьми в Казахстан, потому что у нас заканчивалась виза. Я хотела продлить свою визу в Китай, потому что мой сын ходил в китайскую школу, и я хотела быть рядом с мужем. Но когда я приехала в Казахстан, мне сказали, что такие визы больше не выдаются, и что дети должны получить разрешение от их родителя-китайца. А этот родитель – его отец, – находился в лагере перевоспитания.

После того, как я вернулась в Казахстан, моему мужу разрешили позвонить своей матери. Он сказал, что он уже не в лагере. Теперь я в тюрьме, сказал он ей. За одну ночь они перевели восемь тысяч человек из лагеря в тюрьму в Кунесе, в сорока милях оттуда. Они пронумеровали каждого человека, поэтому мой муж смог выяснить, сколько их было в общей сложности. Его собственный номер был шесть тысяч с чем-то. Насколько я знаю, не было ни суда, ни приговора.

Я начала говорить о его деле совсем недавно, всего неделю назад. До этого я не жаловалась, потому что его родители просили меня не делать этого. Но теперь наши родственники одобрили мои усилия. Мы планируем подавать жалобы. Мы не можем открыто обсуждать его дело, но я говорю им, что собираю документы для своего сына. Я использую своего сына как способ говорить о муже. Когда я говорю “сын”, они понимают, что я имею в виду “муж”.

Мой сын, мой настоящий сын, стал агрессивным. Ему было восемь лет, когда схватили его отца. Моя дочь еще мала, она не понимает, что произошло. Она просто спрашивает, когда он вернется домой. Мой сын воспринял это тяжелее. Но они оба знают, что он ушел. Они травмированы. Они оба видели, как это произошло.

Два месяца назад, в марте, я получила туристическую визу. Это была трехдневная виза для группового тура, ныне единственный способ получить визу для въезда в Синьцзян. Я планировала оторваться от группы, чтобы поехать в дом моих родственников. Мне нужны были деньги. Мне не хватает денег, чтобы прокормить своих детей. Моя специальность не востребована в Чундже, и чтобы поехать в Алматы на работу, мне пришлось бы их оставить. Поэтому я позвонила родителям мужа и сказала, что приеду. На следующий день мне позвонила свекровь. Было очень раннее утро. Погода изменилась, сказала она. Всё-таки не стоит приезжать. Ты попадёшь под дождь.

Шахидям Меманова, 31 год (Нурмамет Маментимин, муж)

Интервью взято в мае 2019 года

  1. “С божьей помощью”
  2. Один из пяти столпов Ислама, чтение намаза означает молитву пять раз в день в соответствии с предписаниями Корана.
  3. “Возвращенцы”, этнические казахи, репатриировавшиеся в Казахстан с момента обретения независимости
  4. Дунгане (или хуэи) – мусульманская этнорелигиозная группа в Центральной Азии.
  5. То есть, арабский шрифт, официальный алфавит казахского языка в Синьцзяне
  6. Этот уезд также называется Чугучак по-монгольски. Нередко одно и то же место в Синьцзяне имеет два или даже три названия, что является результатом языкового разнообразия региона. Эта сложность еще более усугубляется в английском переводе эволюцией методов латинизации с арабского или кириллического письма или с китайских иероглифов. В общем, я следовал установленным принципам транслитерации для общих географических названий и фраз.
  7. Одна десятая часть юаня, или около $ 0,015
  8. Около тридцати долларов
  9. Центральноазиатское блюдо из риса и мяса
  10. “Открыватель рта” (известный как ифтар на арабском языке), ауызашар – это трапеза, которая прерывает пост.
  11. Правящая политическая партия Казахстана

 

Этот информационный проект финансировался через Премию имени Джамаля Хашогги за храбрую журналистику и через грант, предоставленный Журналистской премией Института журналистики имени Артура Картера при Нью-Йоркском университете.

 

Соавтор

Бен Мок – писатель, базирующийся в Берлине.