Почему вы отказываетесь есть эту пищу, предоставленную вам Коммунистической партией?

Независимо от мероприятия, будь то интервью или пресс-конференция, Гульзира никогда не выпускает из поля зрения свою маленькую дочь. Сейчас она сидит у нее на коленях, смеясь и извиваясь.

Я видела достаточно, пока была там. Я хочу говорить. Я хочу, чтобы информация о том, что случилось, была опубликована. Дело в том, что мои родственники против меня. Теперь они мои враги. Они просят меня не говорить об этих вещах. Даже моя падчерица против меня.

Я помню, как мои родители рассказывали мне, что во времена Мао Цзэдуна были активисты и политические события, приведшие к насилию. Во времена Мао сжигали Кораны и другие религиозные книги. Людей заставляли молчать. Мы были отрезаны от семьи в Советском Союзе. Но потом пришел к власти Дэн Сяопин, и все стихло. Я помню, когда я была молода, на некоторых церемониях мог вывешиваться государственный флаг КНР, но в этом состояла вся моя политическая осведомленность.

На самом деле, вспоминая дни своего детства, я ни о чем тогда не заботилась. Потом я вышла замуж. Я выросла. У нас была традиционная казахская свадьба. Мой отец заплатил приданое. Мое лицо было закрыто. На мне было традиционное платье. Теперь они исчезли, все эти вещи. Когда я вспоминаю эти времена, я думаю о том, как они были хороши. Я не могу понять, как все это произошло. В 2014 году власти начали забирать школьных учителей. Мы знали, что что-то происходит, – было тихо, но что-то менялось. В тот год родилась моя дочь. Мы получили наши китайские паспорта и поехали в Казахстан, чтобы навестить семью матери моего мужа. Мы приехали втроем: мой муж, моя дочь и я. Мы приехали сюда и решили остаться.

Единственной проблемой был мой отец. Когда мы жили в Кульдже, мы выращивали кукурузу. Мои родители были скотоводами, пока партия не заставила их бросить это занятие и заняться земледелием. Я все еще помню летние пастбища из моего детства. Но они стали фермерами-земледельцами, а потом, когда моему отцу исполнилось пятьдесят, он потерял способность ходить. Врачи не могли найти никакой причины для этого. Он просто перестал ходить. Он стал инвалидом. Восемь лет спустя моя мать умерла, и он остался один.

В течение последующих лет мы с мужем заботились о моем отце. Мы управляли фермой. Весной мы брали ссуду, летом использовали ее для ведения хозяйства, а осенью собирали урожай и возвращали ссуду банку. Это была тяжелая работа. Мы, конечно, не разбогатели. Когда мы приехали в Казахстан, мы отказались от всего этого и стали наемными работниками, доящими и пасущими чужой скот. Наконец-то мы получили постоянный вид на жительство. После этого я ездила в Китай проведать отца. Мы пытались поддержать его издалека. Мой брат присматривал за ним.

В 2017 году я услышала от своего брата, что наш отец умирает. Лечение было невозможно. [Начинает плакать] Я вернулась к нему. В то время я еще кормила грудью свою дочь, но решила отучить ее от груди и оставить с мужем. Да, я все еще кормила ее грудью в три года. [Смеется и качает головой] Что я могу сказать? У меня странная жизнь. Я села на ночной автобус. В Хоргосе меня остановили китайские власти. Проверили мои документы. Что-то было не так. Они известили полицию в Кульдже, и вскоре местная полиция прибыла в Хоргос и допросила меня. Со мной говорили сурово. Мне сказали, что я никогда не вернусь в Казахстан, а затем отвезли меня в мою деревню на полицейской машине. До деревни пятьдесят миль, и – позвольте вам сказать, – это была самая длинная поездка в моей жизни. Черт, думала я про себя и плакала. Перестаньте плакать, сказали они.

Они отвезли меня в дом моего шурина. На следующее утро я отправилась в местный полицейский участок. Я пошла к начальнику Четвертого отделения по ферме Долан в округе Кульджа. Я попросила его вернуть мне паспорт. Он отказался. Вы будете учиться в течение пятнадцати дней, сказал он. Этот человек сам уйгур. Все погрязли в этом.

Я все еще не видела своего умирающего отца. Я попросила их разрешить мне навестить его. Не беспокойтесь, сказал мэр. Это всего лишь пятнадцать дней. В то время я думала, что они, вероятно, говорили правду. Зачем им лгать мне? Мой отец проживет еще по крайней мере две недели. Поэтому я попросила разрешения – я все еще была в мэрии, – забрать мою одежду и вещи у моего шурина, но он отказал мне. Они отвезли меня прямо из мэрии в лагерь.

В лагере мне выдали форму: красную футболку, черные брюки, кроссовки Adidas и несколько тапочек в китайском стиле. Это всё. Мне также сделали укол. Они сказали, что это прививка от гриппа. Затем, после месяца пребывания в лагере, у меня взяли образец крови. После этого они время от времени брали кровь на анализ. Я никогда не знала, когда это может произойти. Я не знаю, что они делали, какие-то эксперименты …

Я видела, что в лагерь привозили много казахов, пока я была там. Когда я спрашивала их, что они сделали, они отвечали, что навещали членов семьи в Казахстане, звонили в другие страны и тому подобное. Что касается меня, у нас в лагере были сотрудники службы безопасности, которые сказали мне, что Казахстан входит в список двадцати шести самых опасных стран, которые не подлежат посещению. В результате вашего визита, сказали они, вы будете перевоспитываться в течение года – вот тогда я и узнала правду. Не пятнадцать дней, а целый год! Я попыталась рассказать им о своем разрешении на поездку. Им было все равно. Вы гражданка Китая, сказали они, так что мы вас перевоспитаем – это наше право. Делайте то, что мы говорим вам, и пишите то, что мы говорим вам. Начались допросы. Они запросили мою полную биографию, включая имена всех моих родственников, особенно родственников, находящихся в тюрьме или за границей. Моего брата зовут Самедин, и они хотели знать, почему ему дали религиозное имя. Когда вы находитесь в лагере, вам продолжают задавать те же самые вопросы, снова и снова, в течение всего вашего пребывания. Девятнадцать раз: я считала. Меня допрашивали девятнадцать раз.

С июля по ноябрь я жила в одном исправительном учреждении, первом из нескольких. Там было восемьсот женщин. Я не видела никаких мужчин, кроме нескольких сотрудников службы безопасности. Нас было около пятидесяти женщин в классе, плюс три учителя и два охранника. В классе были видеокамеры, и в каждой комнате 360-градусные камеры работали двадцать четыре часа в сутки, снимая всё. Занятия – это то, что вы слышали. Нас заставляли говорить такие вещи, как “Я люблю Китай” и “Мне нравится Си Цзиньпин”. Нам сказали, что нашим главным приоритетом должно быть изучение китайского языка. Тогда мы сможем работать в государственных органах или получить работу в основной части КНР. Даже тогда мы знали, что это смешно. Я видела в лагере старух-инвалидов. Глухих девушек. Они могли получить работу на заводе? Я помню двух женщин, у которых не было ног. Как они могут работать? Но инструктор сказал, что даже без ног ваши глаза здоровы. Ваше сердце здоровое. Вы в любом случае будете годны для работы.

Когда мы не были на занятиях, мы жили вместе в длинном помещении – что-то вроде сарая. В каждом сарае жили тридцать три женщины. Мы были обязаны застилать наши постели каждое утро, как солдаты в армии, без единой морщинки. Однажды инспектору не понравилось, как я застелила постель. Он отнес мои простыни в туалет в углу и бросил их туда. То же самое было, если мы были слишком медленными – у нас было только три минуты, чтобы застелить наши кровати утром. В противном случае – в туалет.

Должна ли я говорить все это? Я не знаю. В любом случае, мое имя известно повсюду. Я уже говорила всё это раньше. Я больше не пытаюсь посетить Китай, даже чтобы увидеть свою семью. Скорее всего, я умру здесь.

В ноябре меня отвезли в новый лагерь, в медицинское учреждение – оно выглядело так, будто когда-то было больницей, новой больницей, – но они превратили его в лагерь. Со стороны оно выглядело неплохо. Время от времени, когда приезжал какой-нибудь инспектор из Центрального Комитета КПК – или, во всяком случае, из-за пределов Синьцзяна, – они пытались его приукрасить. Если присмотреться, то можно было увидеть колючую проволоку на заборах снаружи, которую они пытались замаскировать, добавляя также поддельные виноградные лозы, и они ставили искусственные цветы в каждое окно, чтобы скрыть решетку. Как только инспектор уезжал, они убирали эти украшения. Это был один из Центров профессионального перевоспитания Кульджинского региона.

Во втором лагере мне разрешали говорить с родственниками. Раз в неделю можно было поговорить с ними по телефону. И раз в месяц они могли навещать меня. Нас приводили в комнату с нашими родственниками на другой стороне, за стеной из проволочной сетки. Охранники снимали с меня наручники. Мы говорили через перегородку.

В основном мы ели только рис и паровые булочки – простые, пустые булочки, – во время каждого приема пищи. Возможно, они добавляли в тесто какие-то питательные добавки, я не знаю. Мы никогда не чувствовали себя сытыми. Однажды был китайский праздник, и они заставили нас есть мясо свиньи. Я имею в виду, что нас заставили есть свинину. Если вы отказывались от еды, как я делала раз или два, они надевали на вас наручники и запирали вас. Вы мыслите неправильно, объясняли они. Ваша идеология неверна. Вы, люди, подружитесь с китайским народом, сказали они. Сначала мы уничтожим вашу религию, потом уничтожим ваши экстремистские националистические чувства, а потом вы станете родственниками Китая. Мы будем посещать ваши свадьбы, а вы – наши. А на наших свадьбах вы будете есть свинину. Они приковывали вас наручниками к стулу и упрекали вас.

Почему вы отказываетесь есть эту пищу, предоставленную вам Коммунистической партией?  Вы просидите на этом стуле двадцать четыре часа. Они называли его черным стулом или львиным стулом. После первого отказа вы получали предупреждение, после второго – стул. Когда вы отказывались в третий раз, они отвозили вас в другое учреждение, где, как говорили, условия были более жесткими. В третий раз я не отказывалась.

Я проживала в основном с уйгурскими женщинами. Я думаю, что власти не хотели, чтобы я могла общаться с другими казашками. Они поощряли только один вид общения. Мой муж был в Казахстане, но для тех женщин, мужья которых были доступны, они могли встречаться с ними в лагере раз в месяц в течение двух часов в ходе супружеских визитов. Предоставлялась ​​комната. Их оставляли в покое. Мужьям говорили приносить простыни. Перед встречей с мужьями женщинам давали таблетку. А иногда, в ночное время, одинокие женщины … [замолкает].

Мне даже не следовало говорить “поощряли”. Они заставляли каждую женщину, у которой был муж, встречаться с ним. Даже пожилая женщина должна была лежать в постели в течение двух часов с мужем. Они стыдили старух. Разве вы не скучаете по своему мужу? А потом они водили женщин на водные процедуры. Что касается таблетки, которая выдавалась, я думаю, что это была противозачаточная таблетка. Власти не хотели никаких родов. Если вы были беременны, когда приезжали в лагерь, они проводили аборт. Если вы отказывались, они отвозили вас в более строгое учреждение, без свиданий с родственниками. Это то, что я слышала.

С ноября по июль я находилась в больнице, превращенной в лагерь. Я помню, как однажды они заставили нас сжечь кучу молитвенных ковриков, которые они собрали из домов людей. Пока мы работали, они задавали нам вопросы: почему у вашего брата религиозное имя? У вас дома есть Коран?

В июле меня перевели в третий лагерь. Это была обычная школа, которую они превратили в лагерь перевоспитания. Больше всего мне запомнилось, что в этом лагере не было туалетов. Нам приходилось пользоваться ведром. И, как я уже говорила, в классе было пятьдесят человек. Здесь нас тоже допрашивали, расспрашивали о наших мужьях и детях. Иногда увозили по три-четыре женщины за раз. Эти женщины никогда не возвращались. Вскоре на смену им привозили других женщин.

В августе я отправилась в четвертое и последнее учреждение – нас перевели туда за ночь, – где я прожила остаток своего заключения. Они продолжали обещать освободить нас в конце концов. Если будете хорошо себя вести, говорили они, через месяц мы научим вас профессиональным навыкам. Если улучшатся ваши идеи. Они так и не научили нас профессиональным навыкам, но 6 октября 2018 года в лагерь прибыло несколько чиновников из числа этнических казахов. Один из них сказал, что приближаются хорошие новости, и на следующий день были освобождены около 250 женщин. Из них около 150 были казашками. Я знаю это, потому что они отделили казашек от остальных и посчитали нас. Когда нас разделили, они сказали нам, что мы должны держать рот на замке. Они сказали: вы должны сделать наши две страны друзьями. К вам будут относиться по-дружески, но из Казахстана приходят опасные идеи, поэтому, как только вы вернетесь в Казахстан, говорите только хорошие вещи о лагере. Здесь подразумевалась угроза. Когда одного члена семьи берут на перевоспитание, за ним часто следуют другие. Взяли младшего брата моего мужа. Это паутина. Они забирают всех.

Когда меня освободили, меня отвезли обратно в Кульджу, в деревню моего мужа, где власти устроили церемонию для меня и некоторых других женщин из деревни. Там подняли китайский флаг, установили трибуну. Власти заставили каждую из нас выступить. Мы должны были сказать хорошие вещи о лагере. Они рассказали местному населению о моих достижениях. Видите, сказали они, Гульзира теперь хорошо образована. Теперь она будет работать у вас учительницей.

Наконец, я отправилась в деревню отца. Мне удалось с ним увидеться. Но даже здесь моя невестка была вынуждена шпионить за мной. Власти попросили ее понаблюдать за мной и послушать, что я скажу. Я провела пять ночей в доме моего отца. Потом они собрали всех женщин в этом районе, приехавших из Казахстана, и сказали нам, что мы будем работать на фабрике.

Пока все это происходило, мой муж работал над моим освобождением. Вместе с организацией “Атажурт” он выкладывал видео о моем задержании в Китае. Но я этого не знала. Меня отвезли обратно в деревню мужа и заставили работать на фабрике. Я думала, что меня отправят обратно в Казахстан, но люди, которых я спрашивала, говорили противоречивые вещи, и в конце концов меня отправили на фабрику. Я полагаю, что это было чем-то вроде потогонного цеха, выпускающего перчатки. Мне сказали, что фабрика производит сумки и кое-какую одежду, но я всегда работала только с перчатками. Нам объяснили, что продукция экспортируется и продается иностранцам. Вы зарабатывали там немного денег, но если вы переставали работать, власти отправляли вас обратно в лагерь. Так что особого выбора не было. Они приказали мне подписать контракт с согласием работать на этой фабрике в течение года. В итоге я проработала там полтора месяца. Это была сдельная работа. Я зарабатывала одно цзяо7 за каждую перчатку, которую я производила. В сумме я изготовила более двух тысяч перчаток и заработала 220 юаней8. Таким образом, вы видите, что это было похоже на рабство.

Одна хорошая вещь, может быть, единственная хорошая вещь, в отношении фабрики заключалась в том, что нам снова разрешили иметь телефоны. Мы могли звонить нашим близким. Прошло больше года, и я наконец услышала голос своего мужа. Однажды я сфотографировала фабрику на свой телефон и отправила фото мужу. Он показал его Серикжану, который опубликовал снимок. Мой телефон отобрали. Потом меня допрашивали. Они задавали все те же вопросы, которые задавали много раз, и даже больше, всю ночь напролет. Но это сработало. Меня отпустили. Они отвезли меня обратно в деревню моего мужа. Его родственники разгневались на меня из-за того, что сделал мой муж. Что ты наделала, спрашивали они. Ты попала в международные новости! Мои родственники написали сообщения моему мужу. Перестань жаловаться, писали они ему. Ты должен прославлять страну! Ты должен благодарить правительство и партию!

В январе меня снова отвезли к отцу. Я снова увидела отца, возможно, в последний раз. Теперь он нуждается в уходе, как ребенок. Полиция сказала моему отцу и родственникам, что мне лучше не говорить о лагере, иначе отца арестуют. Они сфотографировали нас, когда мы все вместе пили чай. Вернувшись в мэрию, я должна была написать письмо с благодарностью партии за то, что она перевоспитала меня за полтора года. Затем, на границе, они допрашивали меня еще четыре часа. Наконец, мне позволили пересечь границу.

Наверное, это длительное последствие лагеря: я всегда чувствую усталость. У меня больше нет энергии. Врачи говорят, что у меня проблемы с почками. Мне очень повезло, потому что мой муж находился здесь. Это из-за него меня освободили. В лагере были женщины, у которых не было никого за пределами Китая, чтобы помочь им. Их вывозили на основную часть КНР для работы на заводах. Что с ними стало?

Я думаю, что пока Си Цзиньпин не умрет, жизнь казахов в Синьцзяне не изменится. Это так же, как было во времена Мао. Но я посвящу свою жизнь тому, чтобы помочь им. Даже если это означает, что моя семья отвернулась от меня. Даже моя падчерица, которая сама содержалась в лагерях, говорит мне, чтобы я перестала жаловаться. Но я не перестану. Вы можете прийти поговорить со мной в любое время. Но я не знаю своего номера телефона. У меня плохая память. Она ухудшилась с тех пор, как я была в лагерях. Ухудшилось внимание. И я забыла еще одну вещь: в лагерях нам выделяли всего две минуты на поход в туалет. Если мы не могли уложиться в это время, нас били палкой. Я  перенесла пять или шесть побоев, потому что иногда была медлительна. Только по голове. Они всегда били нас по голове.

Гульзира Ауелхан, 40 лет

Интервью взято в апреле 2019 года

Рассказ Гульзиры – это редкий взгляд из первых рук внутрь канала “лагерь-фабрика”, на который ссылаются несколько свидетельств из Синьцзяна. Позже я узнал, что новостные организации нашли фабрику, где, как она утверждает, она была вынуждена производить перчатки. Согласно статье, опубликованной агентством Agence France-Presse, она работала в компании по производству одежды Yili Zhuo Wan Garment Manufacturing Company в Или-Казахском автономном округе в составе Синьцзяна. Фирма производит перчатки на $15 млн в год на экспорт, в основном в Европу и Северную Америку.  “У нас более 400 квалифицированных и опытных работников”, – говорится в профиле компании в онлайн-магазине Alibaba.